Глава 4

Зававр вар Торн

Я ждал её. Сидел неподвижно, и слушал, как потрескивают дрова в камине — тщетная попытка прислуги согреть мою комнату, которую я неизбежно охлаждал одним своим присутствием. Я давно научился не испытывать сильных эмоций. Превратил свою жизнь в череду однообразных дней: подъём, занятия, встречи, инспекции, отчёты, сон. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы растопить лёд в моей груди. А вдруг появилась она.

Пустышка. Катрина. Рыжая, зеленоглазая. Я увидел ее в лазарете. Она открыла глаза и посмотрела на меня так, будто я был не ректором-драконом, а просто мужчиной. Я привёл её в зал клеймения, и когда мои пальцы коснулись её кожи, я почувствовал тепло, которого не чувствовал двести лет, — опасное тепло, от которого мои ледяные пальцы начали теплеть. Я пришёл в её каморку ночью и застал у нее Антара. Моего племянника. Наследника императора. Мальчишку, который привык брать то, что хочет, не спрашивая разрешения — ни у отца, ни у богов, ни у меня, — потому что ему всё сходило с рук с самого детства.

Я не видел, что он делал в её комнате. Но когда я подошёл ближе, я почувствовал это. Жаркое мужское тело, которое только что было возбуждено, смешалось с её запахом, и от этой смеси у меня внутри что-то оборвалось.

Я прогнал его. Сказал, чтобы шёл спать. Сказал, что мы поговорим завтра. Сказал всё, что положено говорить ректору провинившемуся адепту, хотя внутри клокотало совсем другое — то, что мои предки вкладывали в одно короткое слово: ревность. Она была Пустышкой — никому не нужной. Кроме меня. Почему — я не знал. Не мог объяснить. Может быть, потому что она смотрела на меня без страха, тогда как все остальные — адепты, преподаватели — боялись даже дышать в моём присутствии. Может быть, потому что она не пыталась мне понравиться — не улыбалась, не кокетничала, не заискивала, как делали все женщины, которые когда-либо попадали в мою спальню. А может быть, потому что её тело, вопреки всем законам природы, откликалось на меня. Я чувствовал это, когда касался её клейма, когда мои пальцы тонули в тепле её кожи, когда моя магия, вдруг ожила и потянулась к ней.

В дверь постучались.

— Войдите, — сказал я, и мой голос прозвучал ровно, как всегда, хотя внутри меня всё дрожало от напряжения, от ожидания, в котором я не мог себе признаться.

В свете свечи её фигура казалась призрачной — тонкая, почти прозрачная, с распущенными рыжими волосами, которые падали на плечи и мерцали медью в полумраке. На ней была та самая рубашка, которую я принёс ей — чистая, но уже успевшая помяться. Она остановилась у двери, не решаясь подходить ближе

— Ирма сказала, вы меня хотите видеть, — произнесла она.

— Ирма не должна говорить, что я хочу, а что нет, — ответил я, поднимаясь из-за стола. — Ирма должна выполнять приказы.

— Тогда, может быть, вы скажете, зачем я здесь, ректор? Я уже нанесла мазь, как вы велели, и клеймо почти не болит. Я могла бы спать, но вместо этого я стою в вашем кабинете босиком на холодном полу.

Она была возмущена и это позабавило меня. Она без страха высказывала свое недовольство. Такое не позволял себе никто.

— Клеймо воспалилось, — сказал я, останавливаясь в трёх шагах от неё. — Я хочу на него посмотреть.

— Оно уже почти прошло. Мазь помогла.

— Мазь, которую дала тебе Ирма, предназначена для наружных ран, а не для магических ожогов. — Я сделал ещё шаг. — Ты можешь сжечь внутренние органы, если воспаление распространится глубже. Покажи.

Она вздохнула, и приподняла край рубашки, открывая поясницу. Клеймо было красным. Я подошёл ближе и опустился на корточки, чтобы рассмотреть его получше — узор, который я сам ввел в её кожу несколько часов назад, теперь пульсировал тёмно-багровым оттенком по краям. Воспаление было сильнее, чем я ожидал. Гораздо сильнее.

— Тебе больно? — спросил я.

— Терпимо, — ответила она.

Я поднял голову и посмотрел на неё.

— Он тебя целовал, — сказал я.

Она не ответила, и это молчание было громче любых слов. Стены кабинета покрылись тонкой коркой льда, я услышал, как в камине треснуло полено, не выдержав перепада температур.

— Почему ты позволила? — спросил я.

Она медленно опустила рубашку, и посмотрела мне в глаза.

— Потому что я не знала, что делать, — сказала она честно. — Потому что, если бы я сказала «нет», он всё равно бы это сделал. Я слабая. Что я могу.

— Ты не слабая, — сказал я, и это было правдой. — Ты просто не знаешь своей силы.

— Моей силы? — она усмехнулась. — У меня нет силы, ректор. Я Пустышка. Ноль. Пустое место.

— Ты ошибаешься, — сказал я, поднимаясь на ноги. — Твоё тело — не пустое место. Оно — сосуд. И то, что в нём хранится, сильнее любой магии, которую я знаю.

Она посмотрела на меня с недоверием, и я понял, что она не верит мне.

— Покажи клеймо ещё раз, — сказал я. — Я не закончил.

Она снова отвернулась и приподняла рубашку, и в этот раз я не стал медлить. Я положил ладонь на её поясницу. Мои пальцы начали выпускать тонкие струйки пара.

— Не дыши, — сказал я, проводя пальцами по краю клейма. — Я почти закончил.

— Я и не дышу, — ответила она, и я услышал, как её голос дрожит.

Я убрал руку. Всё. Проверка закончена. Воспаление неопасно, мазь работает, через два дня клеймо заживёт, и она сможет забыть о нём до тех пор, пока какой-нибудь дракон не решит проверить, правда ли она Пустышка.

Я мог бы отпустить её сейчас. Сказать, что всё в порядке, посоветовать ещё раз нанести мазь перед сном и отправить в её холодную каморку, где она свернётся калачиком на жёсткой койке. Но я не сделал этого. Потому что в тот момент, когда мои пальцы коснулись её клейма, я почувствовал отклик.

Её тело ответило мне. Её пульс участился — я чувствовал это подушечками пальцев, как бьётся горячая кровь под тонкой кожей. Её дыхание сбилось, и она прикусила губу, чтобы не издать ни звука. И на её коже, там, где я провёл пальцами, выступили мурашки — верный признак того, что она чувствует то же, что и я, даже если не хочет себе в этом признаваться.

— Повернись, — сказал я, и мой голос прозвучал как приказ, потому что я больше не мог контролировать ту его часть, которая отвечала за вежливость и приличия.

Она повернулась. Её лицо было бледным, глаза — огромными, губы — приоткрытыми.

— Ты пахнешь им, — сказал я.

— Кем? — спросила она.

— Антаром, — прошипел я. — Ты пахнешь его желанием, его губами на твоей шее. Я чувствую это даже сейчас, хотя прошло время.

— Вы ревнуете? — спросила она.

— Я не умею ревновать, Пустышка, — ответил я, хотя это была ложь. Я ревновал так, что у меня темнело в глазах. — Но не знаю, что сделаю, если он снова посмеет прикоснуться к тебе.

— Вы ничего не сделаете, — заметил она.. — Потому что он — наследник, а вы — ректор. Вы подчиняетесь ему, а не он вам.

— Ты ошибаешься. — Я взял её за подбородок, заставляя смотреть мне в глаза, и почувствовал, как её кожа горит под моими пальцами. — В этой Академии я подчиняюсь только императору. А Антар — не император. Пока нет. И я предупреждаю тебя. — Я провёл большим пальцем по её нижней губе, чувствуя, как она дрожит от этого. — Если ты позволишь ему прикоснуться к тебе снова, я сделаю это.

— Что вы сделаете? — спросила она.

— Тоже, что и сейчас. Я сотру его запах с твоей кожи.

Я поцеловал её. Она замерла, не отвечая на поцелуй. Она просто стояла. И эта покорность, остановила меня. Я отстранился.

Она смотрела на меня с пустым взглядом, и я понял, что сделал что-то непоправимое.

— Катрина, — позвал я по имени, и это сработало. Она подняла глаза. — Я не хотел напугать тебя.

— Вы не напугали меня.

— Тогда почему ты не оттолкнула меня?

— Потому что я не знаю, должна ли я вас отталкивать. — Она провела рукой по губам, стирая мои поцелуи, и этот жест был хуже любой пощёчины. — Может быть, это нормально — когда ректор целует Пустышку в своём кабинете ночью. Может быть, вы имеете на это право. Я не знаю ваших законов. Я вообще ничего не знаю об этом мире.

— Никто не имеет права целовать тебя без твоего согласия. Даже я.

— Тогда зачем вы это сделали?

— Потому что я не смог сдержаться. — Я провёл рукой по лицу, чувствуя, как ледяные кристаллы на пальцах царапают кожу. — Твой запах... он сводит меня с ума. Он делает со мной то, чего не делала ни одна женщина за последние двести лет. И когда я почувствовал на тебе запах Антара, я потерял контроль.

Она так и не посмотрела на меня.

— Иди спать, Пустышка, — сказал я. — Уже поздно. Завтра у тебя будет тяжёлый день.

Она кивнула и направилась к двери. Я смотрел на её босые ступни.

— Катрина, — позвал я, когда она уже взялась за ручку двери.

Она обернулась.

— Если Антар снова придёт к тебе... если ты не хочешь его видеть... позови меня. Я прогоню его.

— А если я захочу его видеть? — спросила она.

Я молчал несколько секунд, чувствуя, как ледяные кристаллы снова прорастают на моих пальцах.

— Тогда я ничего не буду делать, — сказал я. — Потому что твоё желание важно для меня.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, потом открыла дверь и вышла в коридор. Моё тело кричало, чтобы я встал, пошёл за ней, выломал дверь и увёл к себе в спальню.

Если Антар посмеет её тронуть, я убью его. Даже если он — мой племянник, единственный ребёнок моей погибшей сестры, последняя ниточка, связывающая меня с семьёй. Даже если я снова потеряю всё, что имею. Потому что она — Пустышка, никчёмная, пустая, никому не нужная — стала единственным, что я не готов отдать. Никому.