Пустышка для драконов

Катерина

Я подписала бумаги в восемнадцать-ноль две. Запомнила время, потому что в этот момент ручка кончилась, и мне пришлось дописывать свои инициалы собственной кровью — порезав палец об острую скрепку. Сотрудница МФЦ, женщина лет пятидесяти с усталыми глазами и накрашенными ресницами, посмотрела на меня как на сумасшедшую и молча протянула бумажный платок.

— Девушка, вы в порядке? — спросила она, и в её голосе было что-то материнское, почти испуганное.

— В полном, — ответила я и улыбнулась.

Она, наверное, подумала, что у меня случился нервный срыв. Или что я в аффекте. Ни то, ни другое. Я ушла, с одним чемоданом, без денег и без жилья, потому что лучше ночевать на вокзале, чем ещё один день просыпаться рядом с человеком, который считает тебя бракованной.

Июльская гроза собиралась над уже несколько часов, но дождь всё не начинался — только ветер гнал по тротуару листья. Я стояла на крыльце МФЦ, сжимала в руке паспорт и свидетельство о расторжении брака, и смотрела на темное небо.

Восемь лет назад я выходила замуж за Дениса и думала, что это навсегда. Через три года он начал называть меня ненормальной. Ещё через два — я уже пила таблетки, которые выписывал его знакомый психиатр, потому что муж сказал: «У тебя проблемы с головой, Катя. Кому ты нужна такая, кроме меня?» Я верила. Я не знала, что нормальная реакция на унижение — это гнев, а не смирение. Я не знала, что человек, который как будто тебя любит, лечит тебя от того, кем ты не являешься.

Потом я застала его с моей подругой в нашей постели. Я не устроила скандала. Не стала бить посуду. Я просто вышла в другую комнату, села на пол и просидела так до утра, глядя в стену. А наутро позвонила юристу. Удивительно, как быстро рушатся иллюзии, когда перестаёшь их подпитывать.

Светофор горел красным, но на дороге не было ни одной машины — только серая, пустая лента асфальта, уходящая в никуда. Я вышла на проезжую часть. И в этот момент увидела фары.

Они вынырнули из-за поворота слишком быстро, слишком близко. Я не услышала сигнала — может, его и не было. Я только увидела, как жёлтый свет заливает всё вокруг, превращая серый вечер в ослепительный день, и я замерла, потому что тело отказалось подчиняться. Меня отбросило в сторону, и я не успела даже закричать. Я упала на асфальт, и боль пронзила рёбра, позвоночник, голову — всё взорвалось одновременно.

А потом боль исчезла. Просто перестала быть, как будто кто-то за стенкой выключил звук. Я лежала на спине и смотрела в небо. Дождь наконец-то пошёл — первые тяжёлые капли упали мне на лицо, смешиваясь с кровью, и я почему-то подумала о том, что хорошо, что не накрасила ресницы. Глупо. Но это была последняя человеческая мысль, которую я успела поймать за хвост. Это была последняя мысль, которую я успела додумать до конца. А потом всё погасло.

Очнулась я от того, что что-то больно впивалось в спину. Я с трудом разлепила веки. Надо мной нависал потолок из тёмного камня. Высокие своды терялись в полумраке. В воздухе плавали светящиеся шары — они мерцали мягким голубоватым сиянием.

— Очнулась, Пустышка? — раздался голос.

Женский, с нотками брезгливости. Я повернула голову. Рядом стояла невысокая женщина в сером балахоне, подпоясанном верёвкой, с седыми прядями в русых волосах. Её лицо было измождённым, под глазами залегли синие тени, губы побледнели и потрескались. В руках она держала стеклянную склянку с мутной зелёной жидкостью, которая пузырилась и переливалась, как живая.

— Где я? — спросила я. Голос, который вырвался из моего горла, не был моим — тонкий, сиплый, как у человека, который много кричал и плакал.

Женщина поставила склянку на тумбочку, поправила рукав балахона и только потом ответила.

— Ты в лазарете Академии Золотого Крыла, — сказала она. — Тебя принесли два дня назад. Мы думали, ты умрёшь. Пустышки редко выживают после отката магии.

Каждое слово было мне непонятно, но звучало так, будто я должна была знать, о чём идёт речь. Академия, откат магии, Пустышка — эти слова висели в воздухе, не складываясь в осмысленную картину.

— Я Катя, — сказала я, пытаясь сесть. — Меня сбила машина.

Женщина посмотрела на меня с жалостью. Она покачала головой и отвернулась к столику с инструментами. Я опустила взгляд на свои руки и замерла. Они были чужими. Бледными, почти прозрачными, с длинными тонкими пальцами, унизанными дешёвыми колечками. На левом запястье темнел багровый след от верёвки. На правом — свежие ссадины, покрытые запёкшейся кровью.

Я поднесла ладонь к лицу. Потрогала щёку — скулы стали острее. Провела пальцами по носу — он изменил форму, стал тоньше. Это было не моё тело. Я почувствовала, как внутри поднимается паника. Я не знала, где нахожусь. Я не знала, кто я теперь.

— Пей, — женщина сунула мне склянку. — Или умрёшь по-настоящему. Здесь это случается быстрее, чем в твоём мире.

«В твоём мире». Я взяла склянку дрожащими руками. Жидкость внутри была тёплой. Я поднесла её к губам, сделала глоток — и чуть не закашлялась. Напиток обжигал горло горькой мятой и чем-то металлическим. Но почти сразу боль начала отступать. Рёбра перестали ныть, головная боль растаяла. А потом в голову ударили чужие воспоминания.

Они хлынули потоком. Я увидела девушку с длинными светлыми волосами и огромными зелёными глазами, которая стояла посреди каменного зала, окружённая смеющимися лицами в чёрных мундирах. «Пустышка! Пустышка!» — кричали они, и слова эти были хуже любого оскорбления, потому что означали «никчёмная», «недочеловек».

Девушка плакала, но не опускала головы. Она сжимала кулаки и смотрела прямо перед собой, туда, где в кресле на возвышении сидел золотоволосый юноша в алой мантии.

Потом картинка сменилась. Девушка лежала на каменном полу, и её тело сотрясали судороги — электрические разряды пробегали по коже, оставляя чёрные ожоги. Золотоволосый юноша стоял над ней, опустив руку, с которой ещё стекали искры.

Он убил её. Ударил молнией. За то, что она плюнула ему в лицо. Но в последний момент, перед тем как ее сердце остановилось, она прошептала одними губами: «Я не умру. Я не должна умереть».

И я поняла, что это желание стало крючком, за который зацепилась моя душа, когда я упала под колёса. Её тело искало, кому передать свою жизнь. Моя душа искала, где укрыться от смерти. И мы нашли друг друга.

Я открыла глаза. Женщина-лекарь уже убрала пустую склянку и теперь перевязывала мне запястья чистыми бинтами. Она работала быстро, профессионально, не глядя на меня.

— Завтра клеймение, Пустышка, — сказала она. — Ректор решил оставить тебя в Академии. Будешь мыть посуду и полы, прислуживать в покоях. Это лучше, чем умереть на улице.

— Какого ректора? — спросила я.

— Зававра вар Торна. Самого опасного дракона в империи. — Она затянула узел и подняла на меня глаза. В них не было сочувствия — только констатация факта. — Ты теперь его собственность, Пустышка.

Она встала, поправила балахон и вышла, оставив дверь приоткрытой. Я осталась одна в полумраке лазарета, на жёсткой койке, в чужом теле, с чужими воспоминаниями и с одной мыслью, которая стучала в висках: меня сбила машина, я умерла, я воскресла, я в другом мире, и меня уже назвали чьей-то собственностью.

— Я не буду чьей-то собственностью, — сказала я в пустоту. — Не снова.

В дверях кто-то тихо рассмеялся. Я подняла голову. На пороге стоял он. Золотоволосый красавец из воспоминаний Катрины — тот самый, кто убил её ударом молнии. Алую мантию он сменил на расстёгнутую белую рубашку и чёрные брюки, и в этом одеянии выглядел ещё опаснее — расслабленный, уверенный в себе, который не сомневается, что жертва никуда не денется. Он прислонился плечом к дверному косяку, скрестил руки на груди и смотрел на меня золотыми глазами, в которых горел не гнев, а любопытство.

— Идём, Пустышка, — сказал он, и голос его был сладким, как мёд с примесью яда. — Ректор велел отвести тебя в твою новую комнату. Я вызвался сам. Угадай почему.

— Потому что тебе нечем заняться, — ответила я, поднимаясь.

Он улыбнулся — широко, красиво, обнажая идеальные белые зубы.

— Потому что ты проснулась другой, Пустышка. И я хочу узнать — кем именно.

Он шагнул вперёд, протянул мне руку ладонью вверх, и я увидела, как между его пальцами пробегают крошечные золотые искры. Воздух вокруг него нагрелся — я почувствовала это кожей, хотя он стоял в нескольких шагах. Я не взяла его руку. Прошла мимо, задев плечом его плечо, и вышла в коридор.

— Меня зовут Катрина, — сказала я, не оборачиваясь. — Не Пустышка.

Его смех догнал меня уже в коридоре.

— Катрина, — повторил он. — Что ж, Катрина. Посмотрим, как долго ты продержишься.

Я не ответила. Шла вперёд по каменному коридору, освещённому теми же парящими шарами. В голове проносились не мои воспоминания. За спиной у меня был Антар, наследник императора, который убил предыдущую хозяйку этого тела, а впереди — ректор, который назвал меня своей собственностью.