Глава 5

Стас

Это случилось после одной из наших ночей. Не самой страстной, не самой нежной, а какой-то... особенной. Мы легли спать, слегка поругавшись из-за какой-то ерунды — она хотела поехать на выходные в Питер, на выставку молодого художника, ее старого знакомого, а у меня была важная, неотложная встреча в субботу с инвестором из Арабских Эмиратов. Вроде бы и не ссора даже, а так, легкое напряжение, как туман, затянувший горизонт нашего вечера. Мы лежали спиной к спине, каждый в своем обиженном пространстве. А потом я проснулся от того, что она ворочается. Повернулся, хотел что-то сказать, какое-то грубое, сонное «успокойся», но в полумраке, прорезаемом только отблесками уличного фонаря, я увидел, что она не спит. Она смотрела на меня. Ее карие глаза были огромными, почти черными, и в них не было ни злости, ни упрека за отмененную поездку. Была какая-то глубокая, бездонная грусть и вопрос, который висел в воздухе между нами уже несколько недель, но мы оба делали вид, что не замечаем его.

- Что будет с нами, Стас? — тихо спросила она.

И в этом вопросе было все. Вся ее неуверенность, все мои невысказанные обещания, которые мы замазывали сексом, спорами, подарками и будничным совместным бытом. Этот вопрос разом вскрыл нарыв, и стало больно и страшно.

Я и сам не знал ответа — просто потянул ее к себе. Она не сопротивлялась. Просто позволила себя притянуть, как разрешают потоку нести себя. Мы занялись любовью. Была какая-то отчаянная нежность, попытка через тела достучаться до сути, найти друг друга в этом тревожном тумане. Глядя на ее лицо, искаженное наслаждением я и поймал себя на мысли — что не хочу этого терять. Не хочу просыпаться в своей пустой, идеальной квартире и знать, что она где-то там, в своем мире, без меня. Не хочу, чтобы этот вопрос повторился. Нужно было что-то сделать. Что-то грандиозное, однозначное, что раз и навсегда снимет все сомнения. И ее, и мои. Я хотел просыпаться с ней рядом. Всегда. Сделать это состояние постоянным, легальным, незыблемым.

Мысль была импульсивной, иррациональной, как вспышка. Но именно такой, как все, что было связано с ней с самого начала. Искра на вернисаже. Вихрь первых недель. И теперь — предложение. Это казалось логичным завершением, кульминацией. Я, архитектор, привыкший все упорядочивать, поставил в мыслях жирную точку: брак. Это решит все. Придаст нашему союзу форму, статус, вес. Успокоит ее. Обяжет меня. Свяжет нас прочнее, чем любые слова и чувства, которые так изменчивы.

Утром, пока она еще спала, я вышел из дома, сел в машину и поехал в ювелирный магазин. Я никогда не думал о браке всерьез. Казалось, это кандалы для слабых, формальность, убивающая все живое, спонтанное, настоящее. Бумажка. Но сейчас это виделось единственным, самым надежным способом закрепить то хрупкое, невероятное, что было между нами. Поставить печать. Сделать ее своей окончательно и бесповоротно. Чтобы этот вопрос в ее глазах больше никогда не возникал. Чтобы она знала.

В магазине я выбрал кольцо. Консультант выложил несколько моделей. Мое внимание сразу привлекло одно — солидное, с крупным овальным бриллиантом в классической шестигранной оправе из платины. Никаких завитушек. Мощно. Дорого. Статусно. Вполне в моем стиле — ничего лишнего, только суть, только ценность. Я даже не стал рассматривать более изящные, винтажные или необычные модели.

Продавец спросила размер. Я растерялся. Не знал. Никогда не обращал внимания на ее пальцы. Я целовал ее руки, держал их, но толщину, размер... это было вне моего поля зрения. В голове мелькнуло, холодной иглой: «Плохой знак. Ты не знаешь ее так хорошо, как думаешь». Но я тут же отогнал эту мысль. Ерунда. Главное — намерение. Кольцо всегда можно подогнать.

— Она... примерно вашего размера, — неуверенно сказал я продавщице, указывая на ее тонкие, изящные пальцы с коротко подстриженными ногтями.

Она кивнула, без тени улыбки, и принесла измерительное кольцо. Мы подобрали что-то среднее. Я заплатил картой, не глядя на чек. Бумажный пакет с бархатной коробочкой внутри казался непропорционально легким для такого шага. Я положил его во внутренний карман пиджака. Теперь оно лежало там, как граната с выдернутой чекой.

Весь день я ходил и физически чувствовал его вес. На важной встрече с заказчиком, обсуждая миллионные бюджеты, я ловил себя на том, что левой рукой постоянно касаюсь пиджака в районе груди, проверяя, на месте ли оно. Мысли путались. Я представлял ее лицо. Но гнал и эти картинки. Все будет хорошо. Это нужно.

Вернулся я поздно, уже стемнело. Мария сидела на диване, поджав под себя ноги, с ноутбуком на коленях, и что-то печатала. Свет настольной лампы выхватывал ее сосредоточенный профиль, тень от ресниц падала на щеку. Увидев меня, она оторвалась от экрана и улыбнулась устало, беззвучно. Эта обыденная, домашняя картина почему-то вдруг сжала мне сердце. Именно это я и хотел сохранить. Навсегда.

— Как день? — спросила она, откладывая ноутбук в сторону.

— Продуктивный, — ответил я, снимая пиджак, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Сердце стучало где-то в горле, в висках, отдаваясь глухим гулом в ушах. Я не планировал делать это сегодня. Не было никакого романтичного ужина, цветов, особой атмосферы. Но откладывать не было сил.

Я подошел к дивану, встал перед ней на одно колено. Ее глаза расширились, пальцы, только что лежавшие на клавиатуре, замерли в воздухе.

— Мария, — начал я, и голос мой прозвучал чужим, натянутым, как плохо настроенная струна. Я достал коробку, открыл ее одним резким движением. Бриллиант холодно, ослепительно сверкнул под резким светом лампы, бросив на потолок радужные зайчики. — Выходи за меня.

Она смотрела то на кольцо, то на мое лицо, то снова на кольцо. В ее глазах не было восторга, нетерпения, слез счастья, которые показывают в фильмах. Полнейший, оглушающий шок. И та самая бездонная глубина, которую я видел прошлой ночью, только теперь она стала еще глубже, темнее.

— Стас... — прошептала она, и ее голос сорвался. — Это... так внезапно. Почему?

— Нет, — резко возразил я, как будто ее вопрос был попыткой отступить, и этого нельзя было допустить. — Это единственно возможное. Логичное. Мы должны быть вместе. Всегда. Я не хочу никаких неопределенностей.

Я произносил это, веря в каждое слово, но звучало это как заученная речь, как бизнес-предложение о слиянии активов. «Логичное». «Должны». «Неопределенности».

Она молчала. И эта пауза затягивалась, становясь невыносимой, звенящей. Я видел, как работает ее мозг, видела смену эмоций на лице: шок, растерянность, замешательство, попытку что-то осмыслить. В ее молчании был крик. Но я не хотел его слышать. Я хотел только одного — слова «да».

— Ты уверен? — наконец спросила она, глядя прямо мне в глаза, пытаясь докопаться до сути, до истинных мотивов, спрятанных за этим блестящим камнем. — Уверен, что это то, чего ты хочешь? Что это нужно нам?

— Ни в чем в жизни не был так уверен, — сказал я, и в тот момент это была чистая правда. Я был уверен в своем решении, в своем порыве, в своем желании все зафиксировать. Я был уверен, что не могу ее потерять. А нужно ли это нам... этим вопросом я просто не задавался.

Она медленно, будто через силу, кивнула. Не сказала «да». Кивнула. Потом, словно во сне, протянула руку. Я, с облегчением, пронесшимся по всему телу, снял кольцо с бархатной подушечки. Взял ее тонкие, холодные пальцы и надел кольцо на безымянный. Оно скользнуло легко, слишком легко, и ужасно, неправильно свободно заболталось на пальце. Оно было велико. На размер, а может, и на полтора. Мы оба замерли и смотрели на это: на огромный, чужеродный камень, болтающийся на ее хрупкой руке. Зрелище было нелепым и пронзительно грустным.

— Ничего, — быстро, почти испуганно сказал я, хватая ее руку, как будто боясь, что она сейчас снимет кольцо и отдаст его обратно. — Ничего страшного. Завтра же отнесем, уменьшим. Подгоним. Будет идеально.

Она снова кивнула, все так же медленно, потом подняла на меня взгляд. Она улыбнулась дрожащей, вымученной улыбкой, которая больше походила на гримасу боли.

— Да, — тихо, едва слышно выдохнула она. — Выхожу.

Я обнял ее, прижал к себе со всей силой, чувствуя, как бьется ее сердце. Оно билось часто-часто, неровно, как пойманная птичка в клетке. Я целовал ее волосы, ее шею, ее лоб, говоря ей что-то, какие-то нежные, глупые слова, которые сам никогда раньше не произносил и которые сейчас лились рекой, пытаясь заполнить эту зияющую пустоту неловкости, которая возникла между нами. Я был счастлив. Счастлив и слеп. Я видел только оголенный факт: она сказала «да». Я зафиксировал момент. Поставил галочку. Я не видел сомнения, застывшего в уголках ее губ. Не чувствовал, что ее «да» было больше похоже на «ладно», на «боюсь сказать нет». Я не понимал, что кольцо, которое не подошло по размеру с первой же секунды, было идеальной, кричащей метафорой всего нашего союза — дорогого, блестящего, но не подогнанного, не учитывающего тонкую архитектуру ее души. Я был счастлив, что поймал и закрепил бабочку. Не думая о том, что она, возможно, еще жива и что булавка, пронзившая ее, — это не сохранение красоты, а убийство.