Глава 4

Мария

Эйфория вихря постепенно начала рассеиваться, уступая место привыканию. А с привыканием пришли и первые, едва заметные трещинки. Они были тонкими, как паутинка, но я чувствовала их кожей. Особенно по утрам, когда просыпалась и видела его спящее лицо на соседней подушке. Он был здесь. Стас. Его вещи заполонили мою некогда уединенную берлогу. Его дорогие костюмы висели рядом с моими платьями в шкафу, его мощный ноутбук громоздился на моем старом, потертом столе. Сначала это казалось милым. Игра в семью. Но игра подразумевает конец, а он, похоже, не собирался уходить. И я не хотела, чтобы он уходил. Но… Я начала замечать детали. Он чистил зубы слишком громко. На столе после его завтрака всегда оставались крошки. Он не ставил книги на место, а клал их туда, где читал, и они обрастали стопками, как коралловые рифы на моем паркете. Казалось бы, мелочи. Но из них, как из кристаллов, медленно прорастала структура нашей общей жизни, и я не всегда понимала, нравится мне ее архитектура или нет.

Я проснулась от звука смс. Он лежал рядом, раскинувшись поперек моей кровати. Аккуратно выбралась из-под его тяжелой руки, накинула халат и пошла на кухню. На моем телефоне было сообщение от редактора: «Маш, когда ждать статью? Уже неделю прошло после дедлайна».

Я вздохнула, поставила чайник. Статья не писалась. Совсем. Мысли разбегались, цеплялись за него, за наши споры, за его руки, за его улыбку, которая становилась все более родной и все более раздражающей одновременно. Я открыла холодильник, достала сок. На полке лежала его пачка дорогого итальянского прошутто, завернутая в пергамент. Рядом — мой простой творог в пластиковом стаканчике. Две разные вселенные на одной полке. Я закрыла дверцу и облокотилась о столешницу, чувствуя, как тревога, холодная и липкая, подползает к горлу. Мой мир, такой четкий и ясный до него, начинал плыть, терять контуры. График, дедлайны, вечерние посиделки с подругами за разговором о высоком — все это ушло на второй план, заместилось его расписанием, его ужинами, его потребностью в тишине после работы, когда он, откинувшись на диване, листал проекты на планшете, а я сидела рядом, пытаясь сформулировать мысль для текста и не решаясь включить музыку, чтобы не мешать.

— Ты чего встала? — его хриплый с утра голос заставил меня вздрогнуть. Он стоял в дверях кухни, в одних боксерах, потирая ладонью лицо. Волосы были взъерошены, и в этом образе — сильный, немного неуклюжий, только что покинувший мою постель — он был невероятно притягателен. И от этого стало еще больнее слышать то, что прозвучало дальше.

— Смс пришло. По работе.

— В шесть утра? — он подошел, обнял меня сзади, прижал к себе. Его тело было теплым, сонным, пахнущим мной и сном. — Выбрось этот дурацкий фриланс. Нервы одни. Смотри, не высыпаешься даже.

Я напряглась. Для него моя работа — «дурацкий фриланс». Словечко, брошенное, кажется, невзначай. Но в нем — вся его система координат. Для него работа — это проекты, контракты, офисы, командировки. Что-то осязаемое, измеримое в деньгах и квадратных метрах. Для меня — попытка состояться в профессии, которую я выбрала, тонкая материя слов и смыслов, борьба с собственным перфекционизмом и не всегда справедливой критикой. Это была не просто работа. Это была часть моей идентичности. И он этого не видел. Или не хотел видеть.

— Это моя работа, Стас, — сказала я, и голос прозвучал резче, чем я планировала.

— Я знаю, — он поцеловал меня в шею, явно не уловив нотки раздражения. — Но ты же не собираешься всю жизнь за копейки сидеть над этими текстами? Вечно на телефоне с какими-то нервными редакторами?

— Это не копейки, — возразила я, вырываясь из его объятий, чтобы посмотреть ему в лицо. — И это то, что я люблю. Что дает мне ощущение, что я не просто так существую.

Он посмотрел на меня с легким недоумением, как на ребенка, который упрямится из принципа, не понимая очевидных вещей. Это выражение резануло меня больнее любых слов.

— Ладно, ладно, не кипятись, — он отмахнулся, поворачиваясь к холодильнику. — Хочешь, познакомлю с людьми из крупного издательства? Сделают тебя штатным обозревателем. Будешь получать стабильно, не париться с дедлайнами. Все цивильно.

Вот так. Все его решения, вся его философия упирались в деньги, связи и это пресловутое «цивильно». Он искренне хотел помочь, как умел. Решить проблему наиболее эффективным, с его точки зрения, способом. Он не понимал, что я хочу пробиться сама, что для меня важен не только результат в виде зарплаты и стабильности, но и процесс, и право на собственный путь, даже если он тернист. Что я боюсь потерять свой голос в уютной клетке гарантированного оклада. Ему казалось, он протягивает руку. А я чувствовала, что меня тянут в его мир, на его условиях, стирая мои границы.

— Не надо, — сухо ответила я, отворачиваясь к окну, за которым медленно светало. — Я сама.

Он пожал плечами, как бы говоря «твои проблемы», и открыл холодильник в поисках сока. Звук хлопающей дверцы прозвучал как точка в этом разговоре. Не точка, а скорее многоточие, за которым висело невысказанное напряжение.

Этот утренний разговор оставил неприятный, кислый осадок. Тень. Небольшую, но тень, которая легла на весь день. Она стала длиннее, холоднее к вечеру. У меня был сложный, вымотанный день. Статья не клеилась, слова казались плоскими и фальшивыми. Редактор звонил дважды, нервничал, его тон становился все более укоризненным. Я сидела перед пустым документом, и в голове вместо мыслей об искусстве крутились обрывки утреннего диалога: «дурацкий фриланс», «копейки», «не кипятись». Я ждала Стаса, мне отчаянно хотелось выговориться, пожаловаться, услышать не формальное «не обращай внимания», а настоящее участие. Чтобы он обнял, посмотрел в глаза и сказал что-то вроде: «Да, это тяжело. Я понимаю. Ты справишься». Просто понял. Без советов, без решений, просто понял.

Он пришел поздно, за полночь. Я услышала звук ключа в замке (он уже давно сделал себе дубликат), и сердце екнуло — то ли от облегчения, то ли от новой тревоги. Он вошел, скидывая пальто, и по его лицу, по широкой, уставшей, но довольной улыбке было видно — его день прошел блестяще. Он светился изнутри энергией свершения.

— Все, — объявил он, еще с порога, — закрыли контракт с немцами. Проект будет грандиозный. Башня в центре. Выпьем за это?

Он направился к бару, не глядя на меня, на мое, должно быть, потерянное лицо.

— У меня был ужасный день, — начала я тихо, все еще сидя на диване, поджав ноги. — Эта статья… меня просто в ступор вогнала. Редактор…

— Забудь, — он махнул рукой, наливая себе виски, не предлагая мне. — Нечего из-за такой ерунды портить себе настроение. Смотри, что я тебе привез. Чтобы поднимало.

Он достал из внутреннего кармана пиджака, висевшего на стуле, маленькую бархатную коробочку темно-синего цвета. В ней, на черном бархате, лежали изящные, почти невесомые серьги-пусеты с сапфирами. Камни были небольшие, но идеальной воды, обрамленные тончайшим белым золотом. Очень дорогие. Безвкусными их было не назвать, они были прекрасны в своей сдержанной роскоши.

— Чтобы поднимало настроение, — повторил он, улыбаясь, и протянул коробку.

Мои пальцы сами взяли ее. Я открыла крышку. Сапфиры холодно блестели в свете торшера. Они были прекрасны. Но в тот момент они были не тем. Они были заменой. Суррогатом внимания и участия. Дорогой пластырь, наклеенный на кровоточащую рану моего профессионального бессилия и одиночества. Он откупался. Решал мои «проблемы» красивым, материальным жестом, не потрудившись даже вникнуть в их суть, даже спросить: «А что случилось?». Он принес трофей со своего поля боя и положил к моим ногам, ожидая, что я забуду о своей маленькой, проигранной битве.

— Спасибо, — тихо сказала я, закрывая коробку. Голос звучал плоско, безжизненно. — Они красивые.

— Конечно, красивые, — он потрепал меня по волосам, как ребенка, и сделал глоток виски. — Ну что, расскажешь теперь про свой ужасный день? Или уже все прошло?

Но момент уже был безвозвратно упущен. Желание делиться, открываться, быть уязвимой — исчезло. Оно было задавлено тяжестью этих холодных, совершенных сапфиров. Он дал мне то, что считал нужным, и теперь формально исполнил долг внимательного партнера. Теперь можно переходить к другим темам. К его победе.

— Да ничего особенного, — ответила я, откладывая коробку на журнальный столик, подальше от себя. — Устала просто.

Он не стал настаивать. Он был счастлив, опьянен своим контрактом, и мои мелкие, «ерундовые» проблемы его сейчас не волновали по-настоящему. Он включил большой телевизор, начал смотреть новости, комментируя какие-то экономические сводки. Его голос, уверенный, наполненный знанием дела, заполнил комнату.

Я сидела рядом, поджав под себя ноги, и смотрела не на экран, а на его профиль. Он был здесь, в моей квартире, в двух шагах от меня, физически близкий, как никогда. Его рука лежала на моем колене, большой палец автоматически водил по ткани моего халата. Но в какой-то момент, сегодня утром или вот только что, он куда-то удалился. Его карьера, его грандиозные проекты, его мир деловых обедов, переговоров и расчетов — все это требовало от него все больше времени, энергии, самой его сути. А мой мир, мои творческие муки, мои сомнения, моя тихая, кропотливая работа со словами — все это становилось просто фоном, легким, почти незаметным шумом, который можно и нужно заглушить дорогим, блестящим подарком. «Чтобы поднимало настроение». Как таблетка.

Я чувствовала одиночество. Острое, парадоксальное, леденящее одиночество вдвоем. Оно было в тысячу раз хуже, чем когда я была одна. Потому что тогда не было никого, от кого ждешь понимания, поддержки, настоящего контакта. А сейчас он был здесь, плоть от плоти, но между нами медленно, неумолимо, как ночной туман, вырастала невидимая плотная стена. С одной стороны — его успех, его прагматизм, его желание обустроить и меня по своему образцу. С другой — моя растерянность, моя упрямая, может быть, глупая гордость и страх раствориться. Я смотрела на коробочку с серьгами, и они казались мне не украшением, а первым камнем в фундаменте этой стены. И я боялась, что скоро она станет такой высокой и прочной, что я перестану его видеть. А он — меня. И мы останемся каждый по свою сторону, лишь изредка перебрасывая через верх дорогие, но бессмысленные подарки.