На гранях реальности

Реальность А

Стас

Я стоял у массивной колонны, с бокалом вина, наблюдая за этим карнавалом. Очередная вернисажная вечеринка, очередной повод для пустых разговоров. Мое внимание, скользящее по пестрой толпе, внезапно наткнулось на островок напряженного спора. И застряло.

Она спорила с маститым галеристом Петровичем о каком-то инсталляционном перформансе. Брюнетка. Высокая, в простом черном платье, которое сидело на ней так, что хотелось изучать каждую складку. Ее карие глаза горели, жесты были резкими и точными.

- Вы называете это искусством? Это конвейерная банальность, лишенная даже намека на искренность! — ее голос резал воздух как стекло.

Петрович что-то бормотал о «новых формах», но она его буквально размазывала по стенке логикой и язвительностью. Я оторвался от колонны и подошел ближе, привлеченный этой внутренней силой. Она заметила мое приближение, на секунду ее взгляд скользнул по мне, оценивающе, и вернулся к оппоненту. Когда Петрович, покраснев, ретировался, она осталась одна, глотнув из бокала шампанского. Я подошел вплотную.

— Вы только что убили человека. Публичная казнь. Впечатляюще, — сказал я.

Она повернулась ко мне. Ее глаза были еще ярче вблизи, с золотистыми искорками вокруг зрачков.

— А вы всегда подбираетесь к жертвам, чтобы зафиксировать момент смерти? — парировала она без тени улыбки.

— Только к самым интересным. Станислав, — я протянул руку.

— Мария, — ее пальцы коснулись моих на мгновение, прохладные и твердые. — И вы, Станислав, тоже считаете, что эта… куча мусора в углу гениальна?

— Я считаю, что это дорогая куча мусора, которая хорошо вписывается в интерьер. Я архитектор. Для меня главное — чтобы ничего не падало на голову.

Уголки ее губ дрогнули. Почти улыбка.

— Прагматик.

Мы простояли еще час, и наш разговор был сплошным диалогом, быстрым и цепким, как поединок.

— Вы так яростно защищаете искренность, — сказал я. — Но разве эта ваша ярость — не тоже своего рода перформанс? Эффектный жест для галереи?

Она прищурилась.

— А вы всегда все сводите к расчету? Может, это просто аллергия на дутый талант.

— Аллергия проявляется сыпью, а не публичными казнями. Это уже осознанная позиция.

— Осознанная. Да. А у вас она есть? Позиция? Или вы просто ставите колонны, где скажут?

— Я ставлю колонны там, где они будут держать крышу. Без метафор. Впрочем, — я сделал паузу. — Есть одна вещь, которую я ненавижу в современной архитектуре.

— Ну?

— Бессмысленные стеклянные фасады. За которыми ничего нет. Та же куча мусора, только дороже.

— Браво, — она слегка приподняла бокал. — Кажется, вы способны видеть суть. Хотя и прячетесь за цинизмом.

— Цинизм — моя броня. В вашем мире, наверное, тоже не выжить без кожи потолще.

— В моем мире? — она покачала головой. — У меня нет мира. Я свободный агент. Пишу статьи, иногда курирую проекты для тех, кто не боится. А боятся почти все.

— А вы не боитесь?

— Боюсь. Но равнодушия. Это хуже любой критики.

Мы обменялись еще парой колких, но уже более личных реплик. Она говорила об искусстве как о живом организме, который задыхается в стерильных пространствах белых кубов. Я возражал с позиции рационалиста, но уже без былой уверенности. Она разглядела во мне романтика в бронежилете. И, к моему удивлению, это не было обидно.

— Я ухожу, — объявила она наконец, достав из крошечной сумочки телефон. — Этот бой гладиаторов меня утомил.

— Позвольте проводить. Вдруг на улице вас поджидают обиженные современные художники.

— Я справлюсь, — она натянула легкое пальто. — Но… проводите до такси.

На улице был прохладный вечер. Воздух, после спертой атмосферы вернисажа, казался шампанским. Она шла рядом, молча, ее плечо иногда касалось моего.

— Ваш цинизм, — вдруг сказала она, не глядя на меня. — Он как тот стеклянный фасад. Красивый, прочный, и за ним совершенно непонятно, что происходит.

— Может, там сад, — предположил я. — Или библиотека. Или просто пустота.

— А вам самому-то интересно?

— Становится интересно, когда кто-то пытается разбить окно.

— Опасное занятие, — она наконец посмотрела на меня. — Можно порезаться.

Мы дошли до оживленного перекрестка. Я поймал такси, открыл ей дверцу. Она собралась залезать, но вдруг остановилась и обернулась.

— Спасибо. За компанию. И за то, что не стали спорить.

— Я умнее, чем кажусь, — усмехнулся я.

— Докажете? — посмотрела она мне в глаза.

— Как?

— Позвоните, — и она, выхватив у меня из рук телефон, быстрыми движениями набрала свой номер. В ее сумочке зазвонил звонок. Она протянула аппарат обратно. — Теперь у вас есть и номер, и доказательство, что я существую. А не привиделась вам после третьего бокала.

Но черт возьми, какое это имело значение сейчас? Весь мой прагматизм, вся выстроенная годами защита из иронии и скепсиса рассыпалась в прах. Она внимательно посмотрела на меня. Потом резко, почти импульсивно, поднялась на цыпочки и прижалась губами к моим. Это был вызов. Страстный, влажный, полный скрытой силы и обещания. В нем была вся она — дерзкая, непредсказуемая. Я ответил ей с той же жадностью, вцепившись рукой в ее волосы, чувствуя запах ее духов — что-то терпкое, с нотками кожи и табака. Она оторвалась первой, запыхавшись. Ее карие глаза потемнели, стали почти черными.

— До свидания, Станислав.

— До встречи, Мария. Очень скоро.

Дверца захлопнулась, желтое такси растворилось в потоке машин. Я остался стоять на тротуаре, сжимая в руке телефон. Весь мир вокруг будто отодвинулся на второй план. Медленно провел ладонью по лицу, пытаясь вернуться в реальность. Вернисаж продолжался, но возвращаться туда не было ни малейшего желания. Все там казалось теперь бутафорией. Я повернулся и пошел не оглядываясь, давая ногам выносить наружу внутреннее напряжение. В голове стучала одна мысль: «Позвоните». Холодный воздух обжигал разгоряченную кожу, но внутри полыхало пламя, зажженное ее поцелуем. Архитектор во мне уже начал строить планы, но сердце, заглушая рациональный шум, билось одним словом: «Скоро».