Глава 6

Мария

Свадьба была роскошной. Все было продумано до мелочей, как один из его проектов, где важно безупречное исполнение. Ресторан в центре, в старинном особняке с колоннами. Живая музыка игравший что-то из Вивальди. Горные массивы белых орхидей и роз, превратившие зал в ботанический сад для избранных. Изысканное меню с аннотациями на трех языках. Гости — важные, улыбающиеся, правильные. Деловые партнеры Стаса в безукоризненных костюмах, их жены в нарядах не менее дорогих, чем мое платье. Мои родители, скромные университетские преподаватели, сияли и одновременно смущенно терялись в этой блестящей толпе. Его мать — элегантная, холодноватая женщина с идеальной сединой — смотрела на все с одобрительной, но усталой снисходительностью, будто наблюдала за давно ожидаемым, но не слишком интересным спектаклем. Я стояла в центре этого великолепия в платье от кутюр, которое стоило как год моей работы, и чувствовала себя актрисой, играющей главную роль на чужой свадьбе. В роскошных атласных складках, с бриллиантовой тиарой в волосах (подарок свекрови, «чтобы было как у принцессы») я была идеальным элементом декора, завершающим образ успешного мужчины.

Кольцо, уменьшенное до безупречного размера, давило на палец, как хомут. Я ловила себя на том, что постоянно его проворачиваю, как бы проверяя, не снялось ли оно, не освободился ли палец. Оно было тяжелым. Не только физически — каждый его грамм напоминал о том вымученном «да», о его слишком широкой улыбке в тот вечер, о болтающемся на пальце камне. «Поздравляю, Стас! Мария, вы великолепны!» — слышала я со всех сторон. Комплименты платью, внешности, выбору ресторана. Никто не сказал: «Вы выглядите счастливой». Я улыбалась, кивала, благодарила, машинально отыскивая в глазах собеседников тень понимания, но видели там только отражение собственного благополучия или легкую зависть. Мы с Стасом держались за руки. Его ладонь была твердой, уверенной, немного влажной. Он был счастлив. Я видела это по его глазам, по его широкой, победоносной улыбке, не сходившей с лица. Он достиг цели. Он закрепил успех. Еще один важный контракт подписан, еще один актив приобретен. Сегодня он был не просто успешным архитектором, а главным героем, триумфатором. И я была его самой ценной, самой красивой наградой.

Когда объявили наш первый танец, он обнял меня, и мы закружились под медленную, нежную мелодию, которую он сам выбрал. Он притянул меня близко, грудь к груди, его губы коснулись моего виска в поцелуе, который увидели все гости и одобрительно заахали.

— Ну вот, — прошептал он, и его дыхание обожгло кожу. — Все официально. Ты моя жена.

В его голосе было безудержное торжество. И что-то еще… плоское, окончательное собственничество. От этого слова «моя», произнесенного с таким удовлетворением, по спине пробежал холодок. Не «мы женаты». Не «мы теперь семья». А «ты моя жена». Как «моя машина», «моя квартира», «мой проект». Я стала частью его портфолио.

— Да, — выдохнула я, прижимаясь щекой к грубой ткани его фрака, чтобы скрыть лицо. — Официально.

Я пыталась поймать хоть крупицу того безумного чувства, что было вначале. Той искры, что высекалась в споре, того вихря, что закрутил и сломал мою привычную жизнь. Но ее не было. Она растворилась в этом выверенном до секунд расписании дня, в смете на цветы, в бесконечных обсуждениях меню. Была только красивая, глянцевая картинка, идеально выстроенная им. И моя оглушающая внутренняя опустошенность, замаскированная тоннами косметики и улыбкой. Я исполняла долг. Долг перед ним, перед родителями, радовавшимися «удачному замужеству», перед всеми этими людьми, которые пришли посмотреть на шоу. Долг быть счастливой невестой в самой правильной из возможных сказок.

Позже, когда мы уезжали под дождем из риса и смешанные крики гостей, я сидела в нанятом лимузине и смотрела на свое отражение в тонированном стекле. На меня смотрела незнакомка с идеальной, неподвижной прической, в ослепительно белом платье и с огромным бриллиантом на пальце. Куда делась та девушка, что спорила с галеристом в дымном, прокуренном лофте, сверкая глазами от ярости и азарта? Та, что занималась жадным, неловким, по-звериному откровенным сексом в своей заваленной книгами и одеждой квартире, не боясь показаться смешной или некрасивой? Она казалась такой далекой, почти призрачной, как будто ее никогда и не было. А может, ее и правда не было? Может, это была всего лишь роль для него, которую я наиграла слишком убедительно, а теперь пришло время для новой — роли жены.

Мы остановились у роскошного пятизвездочного отеля в самом центре. Номер-люкс на верхнем этаже. Лепестки алых роз, выложенные сердечком на ослепительно белых простынях. Шампанское в серебряном ведерке, две хрустальные фужера. Ароматические свечи. Все как в самом банальном ромкоме, но исполненное с безупречным, бездушным шиком. Стас скинул фрак, ослабил галстук, он казался расслабленным и довольным, как после удачно завершенной сделки.

— Наконец-то одни, — сказал он, подходя ко мне, все еще в своем пышном облаке из тюля и атласа. — Самое время начать наш медовый месяц, миссис…

Он не договорил, потому что я вздрогнула, буквально дернулась всем телом, когда его пальцы коснулись молнии на моей спине. Миссис… Моя новая фамилия, которая звучала чуждо и тяжело. Еще один чужой ярлык, наклеенный поверх моего «я». Я машинально отшатнулась.

— Давай я сама, — тихо, но отчетливо попросила я, отводя его руку.

Он замер, его взгляд стал пристальным, изучающим, в нем промелькнула тень раздражения, быстро смененная заботой.

— Что-то не так, Маша? Устала? Шампанского?

— Нет. Все прекрасно. Просто я… я сама. Дай мне минуту.

Он не стал настаивать, пожав плечами, но его брови слегка сдвинулись. Он отвернулся, наливая себе шампанское, давая мне пространство, которое я выпросила, но которое уже стало дистанцией. Я пошла в громадную ванную комнату из белого мрамора, долго стояла под мощными струями душа, пытаясь смыть с себя лак для волос, макияж, въевшийся запах чужих духов, хлопушек и чувство глубокой, всепроникающей фальши. Вода была обжигающей, но внутри оставался холод. Когда я вышла, завернувшись в огромный, пушистый банный халат отеля, в спальне был приглушенный, теплый свет. Свечи горели, создавая уютные тени. Стас ждал меня в кровати, обнаженный по пояс, с бокалом в руке. Он улыбнулся.

Он был нежен. Слишком нежен, слишком осознанно, слишком правильно. Он снял с меня халат, как будто разворачивал драгоценный, хрупкий подарок, боясь повредить упаковку. Его губы скользили по моей коже, целуя плечи, ключицы, грудь, но в этих поцелуях не было прежней жадности, того желания поглотить. Его руки ласкали меня так, как будто он следовал некоей внутренней инструкции «как следует обращаться с новобрачной». Это была красивая, отточенная, предсказуемая страсть. Совершенно не похожая на ту, дикую, хаотичную и жадную, что рождалась между нами вначале, когда мы срывали с друг друга одежду, спотыкаясь о мебель.

Я закрыла глаза, изо всех сил пытаясь вызвать в памяти те ощущения. Вспомнить запах его кожи, смешанный с запахом моих старых книг и кофе. Звук опрокидывающейся тумбочки в моей спальне. Его хриплый, сдавленный шепот у самого уха: «Молчи, просто чувствуй». Его пальцы, впивающиеся в мои бедра. Но здесь, в этой роскоши, все было тихо, чисто, правильно и… безжизненно. Даже его стоны, когда он вошел в меня, были какими-то приглушенными, будто он боялся нарушить торжественность момента или потревожить соседей. Не было того дикого, рычащего звука, вырывавшегося из его груди раньше.

Его движения были размеренными, ритмичными, выверенными, как движения хорошо отлаженного механизма. Я обняла его за спину, пытаясь ответить, найти в себе отклик, но мое тело было деревянным, чужим. Оно выполняло программу, заложенную природой и ожиданиями общества. Я делала все, что должна была делать новобрачная в первую брачную ночь: обнимала, прикасалась, принимала.

Я издавала тихие, похожие на вздохи звуки, целовала его в мокрое от пота плечо, двигалась ему навстречу ровно настолько, чтобы это не выглядело полной пассивностью. Но внутри была пустота и острая, режущая мысль: «Я играю. Он играет. Мы оба играем в любовь». Это был спектакль. Красивый, страстный, безупречно поставленный спектакль для нас самих, но мы оба уже не верили в свою роль.

В какой-то момент, когда волна наслаждения накатила и отступила, я открыла глаза и увидела нашу с ним тень на стене, отбрасываемую мерцающими свечами — два силуэта, слившихся в одном ритмичном, почти механическом движении. И это зрелище было похоже на красивую, но абсолютно бездушную инсталляцию. Именно ту, против которой я так яростно, так искренне спорила когда-то с Петровичем. Бессмысленную форму, лишенную внутреннего содержания. Ирония ситуации была настолько горькой, что у меня в горле встал ком.

Он кончил с тихим, сдержанным стоном, зарывшись лицом в мою шею. Потом перекатился на спину, запыхавшийся, и несколько минут лежал молча, глядя в потолок с зеркальным покрытием, где отражались наши тела.

— Это было прекрасно, — прошептал он наконец, и в его голосе прозвучало удовлетворение человека, поставившего галочку в очередном пункте плана.

— Да, — безжизненно ответила я, поворачиваясь к нему спиной и подтягивая одеяло к подбородку, делая вид, что хочу спать. — Прекрасно.

Он обнял меня сзади, его рука легла привычным жестом на мой живот. Его дыхание скоро стало ровным и глубоким. Я лежала с открытыми глазами, глядя в полумрак, на очертания незнакомой, безупречной мебели. На пальце неумолимо давило кольцо, напоминая о своем присутствии при каждом движении руки. Я была его женой. Все было официально, закреплено печатью в паспорте и этим куском отполированного углерода. И я никогда в жизни не чувствовала себя такой потерянной, такой чужой в собственной шкуре и такой невыразимо одинокой. Это была не наша брачная ночь. Это был просто еще один, завершающий пункт в его грандиозном плане под названием «Женитьба». Ритуал, который нужно было исполнить для полноты картины. И я его исполнила. И теперь, в тишине этой роскошной клетки, оставалось только гадать, что будет дальше, когда спектакль закончится и нужно будет просто жить.