Глава 3

Стас

Проснулся я от того, что в лицо мне светило солнце, пробивавшееся через щель в шторах. Первое ощущение — непривычная тяжесть на руке. Второе — запах. Сладковатый, цветочный запах. Духи Марии. Повернул голову. Она спала, отвернувшись ко мне спиной, и моя рука онемела под тяжестью ее тела. Ее темные волосы растрепались по подушке, обнажая изящную линию шеи и плеча. На ее спине, чуть ниже лопатки, красовался свежий след от моих пальцев. Синяк. Я смотрел на этот синяк и чувствовал странное, непривычное для себя удовлетворение. След. Отметина. Доказательство того, что все это не было сном на уставшую от одиночества голову.

Осторожно высвободил руку, она застонала во сне, но не проснулась. Встал с кровати, наступил на ту самую опрокинутую тумбочку. Комната выглядела так, будто здесь пронесся ураган. Одежда разбросана по полу, простыня сползла, на полу валялся пустой бокал. Я собрал свои вещи, не особо стараясь навести порядок. Мне нужно было на работу, через пару часов должна была начаться встреча по новому проекту.

Заварил кофе на ее крошечной кухне, нашел в шкафчике чашку с зайчиками. Показалось смешным. Мария с ее острым языком и чашка с зайчиками. Пока кофе закипал, я осмотрелся. Квартира была небольшой, но уютной. Книги везде. Не только на полках, но и стопками на полу, на подоконнике. В основном современная литература, критика, модные романы. Я взял одну с подоконника, полистал. Сплошной поток сознания, ни одного понятного предложения. Усмехнулся. Конечно. На полке рядом с книгами стояло несколько фотографий. Одна – явно семейная, с родителями, летняя, на каком-то дачном крыльце. Другая – она с подругами, смеющаяся, с бокалами в руках. Ни одного мужчины. Мне почему-то стало от этого спокойнее. На холодильнике магнитиками был прикреплен листок со списком дел, написанным размашистым, энергичным почерком. «Дописать статью к 15.00», «Купить хлеб», «Не забыть про выставку Серегина», «Позвонить маме». Буднично. Обыденно. И от этого проникало внутрь какое-то теплое, щемящее чувство. Я видел не только боевую, язвительную Марию с вернисажа, но и просто женщину, которая живет своей, наполненной жизнью. Эта жизнь теперь, волей случая или чего-то большего, пересеклась с моей.

Выпил кофе, собрался уходить. На прощанье снова заглянул в спальню. Она все еще спала. Казалась такой беззащитной без своего острого языка и цепкого взгляда. Оставил на кухонном столе свою визитку, просто так, на всякий случай. Хотя какой, к черту, случай. Я знал, что мы увидимся. И она знала.

Весь день на работе я был не в своей тарелке. Мысли постоянно возвращались к ней. К тому, как она спорила, как смеялась, как вскрикнула, когда я вошел в нее. Это было навязчиво, как мелодия, которая крутится в голове. Я ловил себя на том, что во время серьезного обсуждения фасада с заказчиком представлял, как ее карие глаза сверкают гневом. Чертовски отвлекало. Мои коллеги заметили мою рассеянность. «Стас, ты в порядке? Похоже, не выспался», — пошутил кто-то. Я отмахнулся, но внутренне ухмыльнулся. «Не выспался» — это было самое мягкое, что можно было сказать. Я был вывернут наизнанку, и все мое тщательно выстроенное расписание, все планы вдруг потеряли свою былую значимость. Вместо анализа сметы я вспоминал запах ее волос на подушке. Это было неприлично, непрофессионально и… чертовски приятно.

Вечером я не выдержал. Не стал звонить, просто поехал к ней. Стоял под ее окнами, смотря на свет в ее квартире на четвертом этаже. Что я, в общем-то, делал? Это было глупо, по-мальчишечьи. Я, Станислав, привыкший все контролировать и планировать, стоял как подросток под окнами девушки. Но ноги сами привели меня сюда. Я поднялся, постучал. Она открыла. В старых спортивных штанах и большой футболке. Волосы были собраны в небрежный пучок, на лице — следы усталости, но также и легкое удивление, смягчившее ее обычно собранные черты.

— Стас? — удивилась она. — Что случилось?

— Ничего, — ответил я, заходя внутрь. — Просто был рядом.

Она смотрела на меня с недоумением, но дверь закрыла. В ее взгляде читался вопрос, но задавать его вслух она не стала. Просто приняла мое присутствие как данность, и в этом тоже была ее сила.

— Голоден? — спросила она через плечо, направляясь на кухню. — Я как раз собиралась что-то приготовить.

— Я уже ел.

Она пожала плечами, достала из холодильника пачку творога и банан. Я сел на табуретку и смотрел, как она ест, стоя у столешницы. Было что-то гипнотизирующее в ее простых, будничных движениях. В том, как она очищала банан, как аккуратно размешивала творог ложкой. Это была обычная жизнь. И я, нарушитель ее спокойствия, сидел и жадно впитывал эту обыденность, потому что она была частью ее.

— Ты сегодня работала? — спросил я, чтобы сказать что-то.

— Да. Статью дописывала. Тот самый спор с Петровичем вдохновил. Получилось зло, — она усмехнулась, и в уголках ее глаз собрались мелкие морщинки. — Надеюсь, он не читает «Артхронник».

— Прочтет — инфаркт будет. Ты же его публично казнила, а теперь еще и в печать пустила.

— Так ему и надо, — она бросила кожуру от банана в мусорное ведро. — За бессмысленные инсталляции.

Мы помолчали. Она стояла у раковины, спина прямая, плечи немного опущены от усталости. Я видел ту самую лопатку, и на ней все так же явственно проступал синеватый след. Мое творение. Мне снова захотелось прикоснуться к этому месту, но уже не со страстью, а с каким-то странным, почти нежным любопытством.

— Останешься? — вдруг спросила она, не глядя на меня, выливая в раковину остатки кефира. Голос был ровным, но в нем, мне показалось, промелькнула тень неуверенности. Она не смотрела на меня, давая мне пространство для ответа и себе — для маневра в случае отказа.

— Да, — ответил я без колебаний.

С этого все и началось. Я остался. И на следующий день. И через день. Моя просторная квартира в центре, с дизайнерским ремонтом, оказалась заброшена. Она казалась мне вдруг бездушной, как выставочный образец, а не жилое пространство. Я жил у нее. В этой тесной, заваленной книгами квартирке с чашками с зайчиками, с духовитым кофе, который она варила крепче моего, и с постоянным легким беспорядком, который почему-то не раздражал, а, наоборот, успокаивал. Здесь была жизнь. Настоящая, не прибранная для посторонних глаз.

Через неделю я привез свою зубную щетку. Потом бритву. Потом мешок с одеждой. Мои вещи начали медленную, но уверенную экспансию. Мой черный свитер лежал на ее стуле, как страж. Мои чертежи и кальки заняли ее обеденный стол, вытеснив стопку свежих журналов. Мои туалетные принадлежности выстроились в ряд с ее флакончиками на полке в ванной. Мой запах — запах другого мыла, другого дезодоранта — смешался с ее цветочными духами, создавая новый, общий, уникальный аромат этого пространства. Наш аромат.

Мы не говорили о том, что происходит. Не было никаких разговоров о чувствах, о будущем, о статусе. Просто так вышло. Я приходил с работы, а она была дома. Иногда она готовила, ужасно, пересаливая пасту или недожаривая рыбу до состояния резины. Я ел это, делая вид, что все в порядке, а она потом сама морщилась и говорила: «Ладно, выбрось, это несъедобно». Иногда мы заказывали еду, раскинувшись на полу в гостиной, и спорили о достоинствах разных кухонь. Мы смотрели фильмы, и наши споры о режиссерском замысле или игре актеров часто были громче самого фильма и заканчивались тем, что кто-то из нас выключал ноутбук со словами: «Смотреть это невозможно!» А потом мы все равно досматривали, потому что вторую половину фильма нужно было оспорить еще яростнее. Мы занимались сексом в самых разных, порой неожиданных местах ее квартиры: на кухонном полу среди крошек от утреннего тоста, в тесной ванной, обливаясь водой из душа, прижавшись к косяку двери в прихожей, торопливо и жадно, как будто украдкой. Это было ненасытное, жадное изучение друг друга не только в страсти, но и в быту, в слабостях, в утреннем раздражении и вечерней усталости.

Как-то раз, вернувшись поздно с делового ужина, я застал ее спящей на диване, с ноутбуком на коленях. На экране застыл текст ее новой статьи, курсор мигал на полуслове. Я бережно вынул ноутбук, отложил его, накрыл ее пледом, который всегда лежал на спинке дивана. И сел рядом, в кресле, просто глядя на нее. На ее расслабленное лицо, на темные ресницы, отбрасывавшие тени на щеки, на легкую гримасу не то сна, не то сосредоточенности, даже во сне не покидавшую ее. И поймал себя на мысли, которую никогда раньше не допускал, от которой всегда отмахивался как от сентиментальной чуши. Мысль была проста, пугающе естественна и неопровержима: «Вот где мое место». В этой творческой тесноте, среди стопок ее книг и разбросанных моих чертежей, под тихие звуки ее ровного дыхания и далекого гула ночного города за окном.

Она что-то пробормотала во сне, неразборчивое, и повернулась, прижавшись лицом к моей руке, лежавшей на подлокотнике кресла. Ее губы, теплые и мягкие, обожгли кожу. Я не двигался, затаив дыхание, боясь спугнуть это ощущение. Казалось, я нашел недостающий, ключевой элемент в сложном, многолетнем чертеже своей жизни. Элемент, без которого вся конструкция была нестабильна, условна, временна. А с ним все вдруг обрело глубину, смысл и ту самую устойчивость, которую я всегда искал в архитектуре. Я не знал, надолго ли это. Не знал, что будет завтра, через месяц, через год. Эта неопределенность раньше вызывала бы во мне тревогу. Сейчас она казалась единственно возможным условием. Но сейчас, в этот тихий ночной момент, под ее дыхание и стук моего собственного сердца, это было все, что имело значение. Все, что было нужно.