Глава 2

Мария

Мой телефон завибрировал, как только я переступила порог квартиры. Неизвестный номер.

- Надеюсь, таксист не оказался маньяком. Это Станислав. Тот, кто не спорит.

Я улыбнулась в трубку.

- Проверяешь, жива ли жертва? Я дома. И таксист был милейшей души человеком.

- Жаль. А я уже готовился к роли спасителя. Завтра. Бар «Ангар» на Патриках. Восемь вечера.

Это был ультиматум, поданный под соусом самоиронии. И мне это понравилось. Я ненавидела нерешительность.

- Будь там. И приготовьтесь, на этот раз я буду спорить.

- Жду с нетерпением.

На следующий день я провела в состоянии легкой лихорадки. Что надеть? Как себя вести? Я ловила себя на том, что в середине рабочего дня, редактируя статью о постмодернистской литературе, вдруг начинаю вспоминать, как его рука вцепилась в мои волосы, когда мы целовались. Притяжение. Два полюса одной магнетической стрелки. Каждая клетка моего тела, казалось, помнила его вкус – терпкий, с оттенком вина и чего-то неуловимо своего. Я злилась на эту навязчивость, но не могла остановить поток воспоминаний.

Бар «Ангар» оказался темным, шумным местом с отличной музыкой. Он уже сидел за столиком в углу, с бокалом виски. Увидев меня, он не встал, лишь отодвинул стул рядом с собой жестом.

- Садись рядом. Здесь лучше слышно.

Я села. Наша встреча была продолжением вчерашнего диалога. Он спрашивал, я отвечала, иногда резко, иногда задумчиво. Между фразами висели паузы, в которых наши взгляды встречались и разбегались, словно испуганные птицы. Он смотрел на меня так, будто пытался прочитать мелкий шрифт на давно забытом языке. А я ловила себя на том, что разглядываю его руки – широкие ладони, длинные пальцы, легкие шрамы на костяшках. Руки, которые вчера держали меня так крепко.

— Итак, — сказала он. — Искусство. Настоящее. Докажи, что оно существует вне контекста этих ваших… вернисажей.

— Ты хочешь сказать, что «Джоконда» стала бы шедевром, вися в прихожей? — парировала я.

— В моей прихожей она бы пылилась. Но дело не в месте. Дело в том, что ее ценность создана не гением Леонардо, а миллионами туристов, которые приходят на нее посмотреть, потому что так надо. Стадное чувство.

— Цинично. А что насчет личного отклика? Ощущения, когда картина, книга, музыка бьет точно в нерв, заставляет чувствовать?

— Это называется гормональный всплеск. Химия.

Мы спорили три часа. Об искусстве, о политике, о смысле жизни, о глупости маленьких собачек и вкусе настоящей пасты. Спорили яростно, азартно. Я забыла о времени, о том, что я должна казаться кем-то. Я была просто собой — едкой, саркастичной, увлеченной. И он принимал эти правила. Он не пытался мне понравиться. Он атаковал, парировал, смеялся своим низким, немного хриплым смехом. Его карие глаза, такие же темные, как и у меня, следили за каждым моим движением, ловили каждую эмоцию. В какой-то момент мы замолчали. Музыка сменилась на что-то медленное, блюзовое. Шум вокруг куда-то испарился.

— Знаешь что, — сказал он тихо, отодвинув свой бокал. — Ты самая утомительная женщина из всех, кого я встречал.

— Спасибо, — ответила я. — Лучший комплимент за всю ночь.

— Я не делаю комплиментов. Я констатирую факт. Мне с тобой интересно. И это чертовски раздражает.

Он заплатил по счету, не спрашивая. Мы вышли на улицу. Было уже за полночь. Город затих.

— Провожу, — заявил он, ловя такси.

— Я не маленькая.

— А я не спрашиваю.

В такси мы молчали. Его бедро плотно прижималось к моему, передавая тепло. Я чувствовала его запах — не одеколон, а просто запах чистой кожи, мыла, чего-то мужского и простого. Голова кружилась от вина, от усталости, от его близости.

У моего подъезда он вышел вместе со мной.

— Ну что, — сказал он, глядя на меня сверху вниз. — Приглашаешь на чай?

Это была не просьба. Это была следующая стадия нашего противостояния. И я знала, что проиграю. Я хотела проиграть.

— Только если ты обещаешь продолжать спорить, — выдохнула я.

— Обещаю.

В лифте он прижал меня к стене и поцеловал - глубоко и властно. Я отвечала с той же силой, впиваясь пальцами в его плечи. Дверь в мою квартиру едва успела закрыться, как мы уже срывали друг с друга одежду, спотыкаясь и задыхаясь, в прихожей, в коридоре.

Мы рухнули на кровать в моей спальне, еще полуодетые. Прикроватный светильник опрокинулся с тумбочки с глухим стуком. Нам было не до этого. Лунный свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, выхватывал из тьмы обрывки наших тел: его напряженное плечо, спутанную простыню.

Его руки были повсюду — грубые, требовательные. Они срывали с меня последние покровы.. Его ладони были шершавыми, руки архитектора, привыкшие к чертежам и моделям, а теперь изучающие изгибы моего тела. Он прижал мои запястья к кровати над головой, и этот жест владения, вместо того чтобы испугать, вызвал новую волну желания. Я выгнулась, пытаясь освободиться, но он был сильнее.

— Держишь слово, — прошептала я, задыхаясь. — Продолжаешь спорить.

— Молчи, — его голос был хриплым, губы обжигали кожу на моей шее, скользили ниже, к груди. — Просто чувствуй.

И я чувствовала. Каждое прикосновение его губ, каждый участок кожи под его пальцами. Он был другим. Не таким, как предыдущие любовники, более нежными или предсказуемыми. В нем была ярость, жадность. Он не просто хотел меня, он хотел поглотить, присвоить. И я отвечала ему тем же. Мои ногти впились в его спину, я кусала его губу, пока не почувствовала вкус крови. Его зубы коснулись моего соска, и я застонала, дернувшись всем телом.

Когда он вошел в меня, это было резко, почти болезненно. Я вскрикнула, но не отстранилась, а, наоборот, обвила его ногами, притягивая ближе, глубже. Его тело было тяжелым, реальным, выбивающим дух. Он замер на секунду, его дыхание было горячим у моего уха.

— Боже, Маша… — прошептал он. Не Мария. Маша.

И потом уже не было слов. Только ритм. Жестокий, неумолимый. Стук кровати о стену, наши прерывистые стоны, хриплый шепот, в котором тонули и мои имя, и брань, и мольбы. Его лицо было искажено гримасой наслаждения и концентрации, волосы падали на лоб. В его глазах, таких близких, я видела вожделение.

Я кончила первой — тихо, сдавленно, с долгим, пронзительным стоном, будто меня разорвало изнутри светом. Он кончил сразу после меня, с тихим стоном, зарывшись лицом в мою шею. Его тело обмякло на мне, тяжелое и потное. Я лежала, глядя в потолок, чувствуя, как безумная дрожь внутри меня понемногу стихает. Он откатился на спину, запыхавшийся.

Минуту мы лежали молча. Потом он повернулся на бок, облокотился на локоть и посмотрел на меня. Его рука легла на мой живот, ладонью вверх, в немом вопросе.

— Что? — спросила я тихо, голос был сиплым.

— Ничего, — он покачал головой, и в углу его губ дрогнула тень улыбки. — Просто… ничего.

Он наклонился и поцеловал меня. Уже нежно. Это было самым странным во всей этой бурной ночи. Эта внезапная нежность после бури.

Потом мы лежали, прижавшись друг к другу, и слушали, как за окном проезжают редкие машины. Я чувствовала запах его кожи, смешанный с моим, запах секса и пота. Я знала, что ничего подобного со мной еще не было. И что я хочу еще. Больше. Быстрее. Глубже. Вихрь, в который мы попали, только набирал силу. И я уже не хотела из него вырываться.