Глава 2.

Сколько историй я слышала о громких задержаниях и пытках, которые он устраивает, чтобы выбить правду.

Слышала и то, как он спасает людей. Но сейчас, наедине с ним, уже не уверена, что это может быть правдой.

Что в этом грубом, безжалостном менте осталось хоть что – то хорошее.

Может быть когда — то давно, когда он был только после школы милиции, когда он был волчонком, а теперь это матерый волк со своей моралью.

Даже больше.

Оборотень.

— Да ну, — говорит он убийственно спокойным тоном, а потом вдруг срывается с места, хватает пистолет и направляет мне в лицо. – Ну как? Тверды принципы? Не рассыпались? Я ведь грохну тебя, уборщица и закопаю. И мне за это ничего не будет. И тебя в этом мире больше не будет.

Его голос с каждым словом становится жестче.

Градов опасен. Он не просто волк. Он оборотень. Тот, кто уже давно перестал видеть границу между законом и беззаконием.

Я не двигаюсь.

Не могу.

Страх сковывает меня, холодными щупальцами обвивая горло.

Градов стоит слишком близко. Его глаза, темные, бездонные, смотрят на меня так, будто взвешивают цену жизни. Моей жизни.

Капля пота скользит по его виску.

Я вглядываюсь в его лицо, будто хочу запомнить каждую черту, потому что, возможно, это последнее, что я увижу.

— Ну давай, уборщица. Покажи мне, на что ты способна, — он снова усмехается, хищно, как зверь, загнавший жертву в угол. — Раздевайся, заставь меня передумать., — он дергает ремень на джинсах, тянет ширинку все ниже. Теперь его агрегат у моего лица, давит на щеку.

Я качаю головой, к горлу подкатывает тошнота.

— Оближи член, сука. Отсоси как следует. Такие губы, — он давит на них большим пальцем. — просто обязаны делать отличный отсос. Опять оглохла?

— Вы все равно меня убьёте, — сообщаю безжизненным голосом. — Я все видела, я могу все рассказать и доверять мне у вас нет причин. Поэтому нет смысла вам сосать. Да и не умею я. Скорее разозлю вас еще сильнее. Лучше умереть, чем снова испытывать унижение и боль.

— Ты откуда такая взялась, а? Не умеет она. Все умеют, когда придётся.

— Вам виднее.

— Ты не что намекаешь, тварь? — хватает он меня за волосы, оттягивая их до дикой боли. Я морщу лицо, закрываю глаза. Он так близко, его дыхание касается моих губ.

Он все равно меня убьёт.

Так что можно говорить все что вздумается.

— Наверное у вас какие – то проблемы, если вам сосут только под дулом пистолета.

Затрещина адская, боль иголками впивается во все нервные волокна.

— Значит лучше смерть? Володя!

Дверь открывается и появляется другой опер.

— Передумал?

— Да, забирайте, развлекайтесь, а потом в обезьянник к уголовникам.

— Нет! — дергаюсь от мужских рук.

— Ну что встал.

— Нет, нет, Станислав Романович, пожалуйста!

Оказывается, смерть действительно это просто.

— Я не хочу.

— Завтра ты сама жить не захочешь и мне даже руки не придется марать.

— Нет! Нет! Пожалуйста, нет! — мой собственный голос разрывает тишину. Я кричу, извиваюсь, пытаюсь зацепиться за дверной косяк, за что угодно, но меня волокут по полу, как мешок с мусором.

Меня бросают в другой кабинет. Дверь с глухим стуком захлопывается за спиной.

Двое мужчин, до этого безмятежно развалившихся на кожаном диване, поднимаются. Их взгляды скользят по мне, и мне становится страшно до тошноты.

— Парни, у нас сегодня праздник.

Меня прошибает ледяной пот. В панике я ищу глазами выход, любую возможность спастись.

— Ну что, с чего начнем? — один из них с ленивой ухмылкой снимает с пояса ремень, позволяя ему со свистом соскользнуть через шлевки брюк.

— Помогите! — визжу я, но мой голос тонет в их смехе.

— Ты еще в полицию позвони, — один из них глумливо поднимает трубку. — Дать номер? Ноль два.

Они ржут, но я уже не слушаю.

Беру трубку, которую мне протягивают, и со всей силы кидаю в голову ухмыляющегося ублюдка. Раздается хруст, он с матерком хватается за висок.

— Ах ты…!

Мне прилетает удар, и я отшатываюсь, врезаясь в стол. С него с грохотом валятся бумаги, ручки, канцелярский мусор. В глазах темнеет, но я не сдаюсь.

Мозг работает на пределе. Нужно что-то, что даст мне шанс.

Мои пальцы нащупывают тяжелую стеклянную пепельницу, и прежде чем кто-то успевает среагировать, я замахиваюсь и со всей силы разбиваю ее об голову одного из них.

Он заваливается назад с глухим стоном.

— БЛЯ…!

В этот момент дверь кабинета с грохотом распахивается.

На пороге стоит Градов.

Момент замораживается, словно кто-то нажал на паузу.

— Что вы устроили? — его голос звучит тихо, но в нем скрыта буря.

Я задыхаюсь, смотрю прямо в него, цепляясь за эту последнюю надежду, что все-таки есть ещё какая-то справедливость.

— Да ничего, Град, — поспешно говорит один из его людей, отступая назад. — Она сама…

— Дебилы, — голос Градова обрушивается, как удар плети. — Вы что творите?

Он переводит взгляд на меня. Я задыхаюсь, не зная, чего ожидать.

— Пошли вон, — приказывает он после долгой паузы.

Я не двигаюсь.

— Немедленно! — его голос резко повышается, и мужики уходят, недобро на меня зыркнув. А мы снова остаемся наедине. Но я вдруг понимаю, что не хочу умирать, но и сломанной быть не хочу. Тогда как же мне быть?

***