Глава 1. Василиса

— Мам, ты дома? — из кухни раздается смех, и я вздыхаю. Опять собутыльники.

— О, доченька. Закуски принесла, отлично, — мамин голос тянет алкогольной хрипотцой, она выхватывает у меня пакет и, пошатываясь, шаркает в сторону кухни.

Я снимаю с себя пуховик, стряхивая с него липкие снежинки, и заглядываю туда, откуда пахнет перегретым маслом, выдохшимся табаком и чем-то кислым.

В прокуренной кухне, где когда-то стоял запах свежесваренного кофе и ванильных булочек, теперь шумит компания.

Аркадий — местный алкаш — подмигивает мне.

Когда-то он был хорошим инженером, руки у него золотые, да вот только налитый стакан стал важнее работы.

Как и у мамы.

Я помню ее другой: в деловом костюме с иголочки, с аккуратной прической, с запахом бумаги и кокосового крема для рук. Теперь же на ней застиранный халат в жирных пятнах, а в волосах — запутанный фрагмент серпантина с чьего-то вчерашнего праздника. Когда-то она работала бухгалтером, но после обвинения в растрате работу найти не смогла.

А я вместо школы подметала полы и мыла машины, чтобы нас не выкинули на улицу.

Надо будет спросить у Карена, можно ли взять дополнительную смену в автомойке.

В своей крошечной спальне я закрываю дверь, засовывая задвижку, которая держится на честном слове, и лезу к вентиляции.

Вынув пару расшатанных винтов, достаю свою заветную коробочку.

Там моя надежда — деньги на учебу.

Купюры сложены ровными стопками, пахнут металлом и моющим средством.

В дверь стучат. Я спешно прячу коробку обратно и затыкаю отверстие книгой.

— Доченька… — мамин голос липкий, чуть растянутый.

Она обнимает меня.

Когда-то я таяла в ее объятиях, вдыхая запах бумаги и сладкого кокоса. Теперь от нее несет дешевым алкоголем и рвотой.

Она просит денег на опохмел.

Я знаю, что нельзя, но, черт возьми, когда она трезвая, у нее тяжелая рука.

Поэтому снова протягиваю купюру.

Плюхаюсь на кровать, нащупываю в карманах телефон — нет. Неужели забыла на работе? Черт. Придется идти обратно.

Черт. Придется идти обратно.

Переодеваюсь в растянутую футболку с «Симпсонами» и старые, вытертые на коленях легинсы. На ноги — стоптанные кроссовки, которые уже промокают от одного взгляда на снег.

В коридоре темно: лампочка перегорела еще осенью, а поменять времени все нет.

На улице приятно холодно. Хруст снега под ногами звучит так чисто, так искренне. Фонари бросают длинные, рваные тени, будто боятся до конца осветить этот серый мир.

Отделение милиции стоит мрачной глыбой. Постового нет — может, пересменка. Подхожу к тяжелой металлической двери, открываю своим ключом, который дал мне дежурный. Внутри пахнет пылью, бумагами и чем-то медным.

Странно. Дяди Коли тоже нет.

Иду к подсобке, но вдруг воздух взрывает оглушительный выстрел.

Я застываю. Холод бежит по спине.

Я видела труп. Видела его лицо. Я проблема. А он привык решать проблемы радикально.

— Шеф, что с ней? — подходит Володя, тот самый, что тащил меня сюда. — Жмур в багажнике, осталось вывезти. Она, кстати, ничего…

— Да где? Кожа да кости, — Градов светит фонарем с моего же телефона прямо в лицо. Свет режет глаза, заставляет зажмуриться. — Хотя… Сними пуховик.

Меня передёргивает.

Они смотрят.

Смотрят так, будто я не человек, а кусок мяса.

— Нет, ты все-таки глухая…

Градов больше не спрашивает. Его рука резко дергает меня за шиворот, поднимая на ноги, и с силой расстёгивает молнию.

Пуховик соскальзывает с плеч, падает на пол.

Я стою в тонкой футболке и легинсах.

Меня бьет мелкая дрожь.

И это не от холода.

— Ну что, шеф, можно?

Голос его подчиненного звучит нетерпеливо, как у человека, который ждет разрешения взять то, что уже считает своим. Меня передергивает от этих слов. Он спрашивает разрешения, как будто я вещь. Не человек.

Градов молчит, пристально глядя на меня.

— Я сам, — неожиданно говорит он, и в комнате становится еще тише.

Он изучает меня с ног до головы, а потом резким движением хватает за руку и тащит прочь. Я вырываюсь, бью по его запястью, но это похоже на попытку разорвать стальной трос. Бесполезно.

Меня втягивают в кабинет и захлопывают дверь. В воздухе висит запах табака, бумаги и чего-то еще едва уловимого — пороха, металла, может, крови.

В кабинете с темно-зелеными стенами и решётками на окнах мент наливает себе выпить, а я так и стою в углу, рассматривая чистый пол, который недавно намывала. Старалась ведь… Как лучше хотела. Лучше бы плюнула.

Я стою у стены, прижавшись к холодному бетону спиной.

Как же глупо я верила, что здесь будет безопасно.

Милиция. Защитники.

Какой же это бред.

— Ну и что мне с тобой делать, Вась? — голос у него ленивый, но в этой ленивости скрывается что-то хищное. Он откидывается на спинку кресла, положив руку на стол. — Отпустить я тебя не могу, а убивать такую соску жалко.

Меня передергивает.

— А ты чего уборщицей подрабатываешь? С такой мордашкой могла бы найти себе папика.

— Не все хотят быть шлюхами, — мой голос звучит неожиданно твердо.

Градов криво усмехается, достает пистолет и кладет его перед собой на стол.

— Из этих, значит. Принципиальная, — он скользит по мне взглядом, потом берет оружие и покачивает его в руках. — А что будет с твоими принципами, когда ствол окажется у твоего виска?

Глоток воздуха застревает в горле.

— Они остановиться такими же, надеюсь, — не могу отвести взгляд от орудия смерти. Потом перевожу его на одушевлённый прототип.

Градов и сам несет смерть.