Мент. Безжалостный. Жестокий. Мой.

— Мам, ты дома? — из кухни раздается смех, и я вздыхаю. Опять собутыльники.

— О, доченька. Закуски принесла, отлично, — мамин голос тянет алкогольной хрипотцой, она выхватывает у меня пакет и, пошатываясь, шаркает в сторону кухни.

Я снимаю с себя пуховик, стряхивая с него липкие снежинки, и заглядываю туда, откуда пахнет перегретым маслом, выдохшимся табаком и чем-то кислым.

В прокуренной кухне, где когда-то стоял запах свежесваренного кофе и ванильных булочек, теперь шумит компания.

Аркадий — местный алкаш — подмигивает мне.

Когда-то он был хорошим инженером, руки у него золотые, да вот только налитый стакан стал важнее работы.

Как и у мамы.

Я помню ее другой: в деловом костюме с иголочки, с аккуратной прической, с запахом бумаги и кокосового крема для рук. Теперь же на ней застиранный халат в жирных пятнах, а в волосах — запутанный фрагмент серпантина с чьего-то вчерашнего праздника. Когда-то она работала бухгалтером, но после обвинения в растрате работу найти не смогла.

А я вместо школы подметала полы и мыла машины, чтобы нас не выкинули на улицу.

Надо будет спросить у Карена, можно ли взять дополнительную смену в автомойке.

В своей крошечной спальне я закрываю дверь, засовывая задвижку, которая держится на честном слове, и лезу к вентиляции.

Вынув пару расшатанных винтов, достаю свою заветную коробочку.

Там моя надежда — деньги на учебу.

Купюры сложены ровными стопками, пахнут металлом и моющим средством.

В дверь стучат. Я спешно прячу коробку обратно и затыкаю отверстие книгой.

— Доченька… — мамин голос липкий, чуть растянутый.

Она обнимает меня.

Когда-то я таяла в ее объятиях, вдыхая запах бумаги и сладкого кокоса. Теперь от нее несет дешевым алкоголем и рвотой.

Она просит денег на опохмел.

Я знаю, что нельзя, но, черт возьми, когда она трезвая, у нее тяжелая рука.

Поэтому снова протягиваю купюру.

Плюхаюсь на кровать, нащупываю в карманах телефон — нет. Неужели забыла на работе? Черт. Придется идти обратно.

Черт. Придется идти обратно.

Переодеваюсь в растянутую футболку с «Симпсонами» и старые, вытертые на коленях легинсы. На ноги — стоптанные кроссовки, которые уже промокают от одного взгляда на снег.

В коридоре темно: лампочка перегорела еще осенью, а поменять времени все нет.

На улице приятно холодно. Хруст снега под ногами звучит так чисто, так искренне. Фонари бросают длинные, рваные тени, будто боятся до конца осветить этот серый мир.

Отделение милиции стоит мрачной глыбой. Постового нет — может, пересменка. Подхожу к тяжелой металлической двери, открываю своим ключом, который дал мне дежурный. Внутри пахнет пылью, бумагами и чем-то медным.

Странно. Дяди Коли тоже нет.

Иду к подсобке, но вдруг воздух взрывает оглушительный выстрел.

Я застываю. Холод бежит по спине.

Я застываю. Холод бежит по спине.

Из кабинета вылетает мужчина. Его лицо мне знакомо — висит на доске почета. Он смотрит на меня. Оценивает.

— Град, тут девка какая-то, — говорит он через плечо.

Град.

По телу ледяной страх.

— Тащи сюда.

Я рвусь прочь, но меня ловят.

Прижимают сильной рукой, закрывают лицо широкой ладонью и несут, как мешок с картошкой.

Бросают на пол.

Я судорожно поднимаю голову и…

Градов.

Огромный, будто высеченный из камня. Грозный, с глазами, налитыми яростью.

А рядом — тело.

Кровь растекается, заливая выцветший линолеум.

Мне хочется кричать.

Но голос застревает в горле.

Страх скручивает внутренности, сдавливает так сильно, что воздуха не хватает. Перед глазами плывет, будто все вокруг размазано, как неудачная акварель. Рука скользит по полу и натыкается на что-то липкое. Кровь.

От ужаса хочется закричать, но горло сжимается в немом крике.

— Ты кто такая? — голос Градова звучит, как раскат грома, глухой, тяжелый.

— Это Василиса, она тут убирается по вечерам, — торопливо встревает Володя.

— Рот закрой, я не тебя спросил. — Градов бросает короткий взгляд в сторону тела. — Уберите жмура.

Труп исчезает, уносимый куда-то в темноту.

У меня пересыхает во рту.

Я сглатываю, но язык все равно кажется куском ваты.

Я по-прежнему в плену мента.

Его ладонь жестко держит меня за плечо, пальцы сжимаются, как стальные тиски.

— Я вопрос задал, или ты глухая?

— Я Василиса… — шепчу, губы шершавые, словно потрескавшаяся земля. — Я буду молчать.

— Я разве это спросил?! — его крик взрывается в ушах, словно рванувшая граната.

Лицо искажено гневом. В руке — пистолет. Заряженный. Он держит его так уверенно, как будто сросся с оружием. Наклоняется ближе, так близко, что я чувствую резкий аромат одеколона, смешанный с запахом пороха и чего-то еще металлического, медного, как кровь.

Меня мутит. Руки дрожат, как у старика, теряющего контроль над телом.

Отвращение накатывает волной, и я судорожно обтираю запачканные в крови ладони о леггинсы.

— Я уборщица… — мой голос звучит хрипло, как будто не мой.

— Или шпионка? — его взгляд прожигает насквозь. — Откуда у тебя ключ?

— Разве шпионка попалась бы так глупо?

— Дерзкая, значит? — губы Градова кривятся в усмешке, но глаза не смеются. Мне кажется, они даже не способны на такое. Радость, счастье, удовольствие — давно потерянные материи для этого животного. — Работу свою закончила, так какого хрена вернулась?

— Я просто…

— Быстрее, я теряю терпение. — Его рука дергается, пальцы цепляют мой подбородок, заставляя смотреть прямо ему в лицо.

От страха хочется сжаться в комок, исчезнуть, испариться.

— Телефон… — выдавливаю я. — Я забыла его в подсобке.

— Пошли, посмотрим.

Его рука сжимает воротник моего пуховика, и прежде чем я успеваю сообразить, меня тащат по полу. Кроссовки бесполезно скользят по линолеуму, а порог бьет в копчик так больно, что искры сыплются из глаз.

Дверь подсобки скрипит, когда он рывком распахивает ее. Запах моющих средств, старой пыли и ржавой воды бьет в нос.

— Где твой телефон? Или врать мне вздумала?

— Я же не самоубийца…

— Рот закрой, — его голос теперь холодный, как лед. — Иначе отправлю тебя в обезьянник. Уголовники будут рады такому подарку.

Градов ухмыляется. Его люди смеются.

Я в панике шарю по полу и нащупываю телефон. Пальцы дрожат так сильно, что я едва могу его поднять. Протягиваю менту. Он выхватывает его, а я снова опускаюсь на холодный линолеум, сжавшись в комок.

Глупо надеяться, что он меня отпустит.

Я видела труп. Видела его лицо. Я проблема. А он привык решать проблемы радикально.

— Шеф, что с ней? — подходит Володя, тот самый, что тащил меня сюда. — Жмур в багажнике, осталось вывезти. Она, кстати, ничего…

— Да где? Кожа да кости, — Градов светит фонарем с моего же телефона прямо в лицо. Свет режет глаза, заставляет зажмуриться. — Хотя… Сними пуховик.

Меня передёргивает.

Они смотрят.

Смотрят так, будто я не человек, а кусок мяса.

— Нет, ты все-таки глухая…

Градов больше не спрашивает. Его рука резко дергает меня за шиворот, поднимая на ноги, и с силой расстёгивает молнию.

Пуховик соскальзывает с плеч, падает на пол.

Я стою в тонкой футболке и легинсах.

Меня бьет мелкая дрожь.

И это не от холода.

— Ну что, шеф, можно?

Голос его подчиненного звучит нетерпеливо, как у человека, который ждет разрешения взять то, что уже считает своим. Меня передергивает от этих слов. Он спрашивает разрешения, как будто я вещь. Не человек.

Градов молчит, пристально глядя на меня.

— Я сам, — неожиданно говорит он, и в комнате становится еще тише.

Он изучает меня с ног до головы, а потом резким движением хватает за руку и тащит прочь. Я вырываюсь, бью по его запястью, но это похоже на попытку разорвать стальной трос. Бесполезно.

Меня втягивают в кабинет и захлопывают дверь. В воздухе висит запах табака, бумаги и чего-то еще едва уловимого — пороха, металла, может, крови.

В кабинете с темно-зелеными стенами и решётками на окнах мент наливает себе выпить, а я так и стою в углу, рассматривая чистый пол, который недавно намывала. Старалась ведь… Как лучше хотела. Лучше бы плюнула.

Я стою у стены, прижавшись к холодному бетону спиной.

Как же глупо я верила, что здесь будет безопасно.

Милиция. Защитники.

Какой же это бред.

— Ну и что мне с тобой делать, Вась? — голос у него ленивый, но в этой ленивости скрывается что-то хищное. Он откидывается на спинку кресла, положив руку на стол. — Отпустить я тебя не могу, а убивать такую соску жалко.

Меня передергивает.

— А ты чего уборщицей подрабатываешь? С такой мордашкой могла бы найти себе папика.

— Не все хотят быть шлюхами, — мой голос звучит неожиданно твердо.

Градов криво усмехается, достает пистолет и кладет его перед собой на стол.

— Из этих, значит. Принципиальная, — он скользит по мне взглядом, потом берет оружие и покачивает его в руках. — А что будет с твоими принципами, когда ствол окажется у твоего виска?

Глоток воздуха застревает в горле.

— Они остановиться такими же, надеюсь, — не могу отвести взгляд от орудия смерти. Потом перевожу его на одушевлённый прототип.

Градов и сам несет смерть.