ГЛАВА 7.

Никакого уважения. Меня грубо пихают в их старый, воняющий сигаретами и потом «пазик», словно я какой-то опасный зверёк, пойманный в ловушку.

Руки в наручниках жгут кожу, металл холодный и безжалостный, впивается в запястья при каждом толчке машины.

Бравада, если честно, кончилась — та дерзкая злость, что помогла мне вырваться от Мамонта, испарилась, оставив только липкий, леденящий страх.

Он ползёт по венам, как холодная вода, сжимает сердце так, что дыхание становится коротким, прерывистым.

Я знаю, как это работает: легко сажают за запрещёнку, особенно когда у них рейды и нужно повышать статистику.

Нет, они не будут рыскать по настоящим поставщикам, по тем, на кого сами работают, — слишком рискованно, слишком близко к их собственным карманам.

Им проще взять девчонку с улицы, как я, подкинуть ей дурь и закрыть дело, получив премию и лишнюю звезду на погоны.

Я видела это с матерью, слышала истории от её «подруг» — и теперь это происходит со мной.

Грудь сдавливает, как будто на неё навалили тонну кирпичей, и я пытаюсь дышать глубже, но воздух в машине густой, пропитанный мужским потом и дешёвым дезодорантом.

Но он рылся у меня в сумке и нашёл там.

Откуда этот чёртов пакетик вообще мог там появиться?

Я перебираю в голове последние часы: сумка была со мной на мойке, потом в офисе с Равилем.

Мамонт.

Его руки, когда он «проверял» меня в машине, якобы забирая телефон. Неужели подкинул?

Или мать? Она держит эту дрянь дома, если сможет купить, прячет в самых неожиданных местах — под подушкой, в банке с сахаром.

Но я никогда, ни разу в жизни не трогала эту мерзость руками. От одной мысли о ней тошнит: белый порошок, как яд, разрушающий жизнь тех, кто хоть раз ее коснулся.

Мои ладони вспотели, я сжимаю кулаки, пытаясь унять дрожь.

Если это правда подкинули, то я в ловушке — доказать ничего не смогу, а суды не разбираются с такими, как я. Одно то, кто моя мать, ставит на мне клеймо не лучше любой уличной проститутки.

Мамонт.

Его имя всплывает в голове кадром из мультика «Алиса в стране чудес», где Чеширский кот смеялся, а потом исчезал, оставляя только белозубую улыбку — хитрую, насмешливую, обещающую неприятности.

Его глаза, тёмные и циничные, смотрят на меня из воспоминаний, и по спине бегут мурашки.

А потом вспоминаю слова Равиля о том, что Мамонт всегда добивается своего.

— Если он решил, то выбора ни у кого не остаётся.

Эти слова эхом отдаются в голове, как приговор, и страх усиливается, смешиваясь с яростью: почему я? Почему именно я оказалась в этой паутине?

Я закрываю глаза, опираюсь затылком о грязную стенку «паза», и слёзы жгут веки, но я не даю им вырваться — не здесь, не перед ними.

Меня привозят в ближайшее отделение. Я тут уже была — слишком часто, забирая мать после её «приключений».

Стены те же: облупившаяся краска, запах перегара и хлорки, лампы мигают, как в дешёвом триллере.

Дежурный даже узнаёт меня, удивлённо хмурит брови — это дядя Лёша. Алексей Романович, Романыч, как его зовут коллеги. Седой, с усталыми глазами, но всегда был чуть добрее остальных, иногда даже подкармливал меня, когда я ждала мать.

— Красовская, что случилось?

— Решила по стопам матери пойти, что непонятного.

— Не смешно. Ребята, что вы ей предъявить хотите? Она, конечно, шкодная, но не употребляет.

— Даже спорить не будем, Романыч. Судя по граммам, там тянет уже на распространение.

— Ясно.

— Дядь Лёш, это не моё! Ну откуда у меня столько?

— Может, матери помочь хотела, а может, денег заработать. Сама же говорила, что очень нужны матери на лечение.

— Да не таким же путём, дядя Лёша! — кричу я, а он головой качает, хладнокровно кивая на обезьянник.

— Закройте её пока, я опера позову. Оформит всё.

— Дядя Лёша!

— Харэ орать! — бьёт по решётке постовой. — А то сейчас к уголовникам посажу. Они таких молоденьких очень любят.

Ублюдки. Господи, какие они все ублюдки.

Я чувствую, как ярость кипит внутри, но страх сильнее — он парализует, заставляет тело онеметь.

Постовой — молодой, с прыщавым лицом и злым взглядом — толкает меня в «обезьянник», клетку с ржавыми прутьями, где воздух густой от запаха мочи и сигаретного дыма.

Дверь захлопывается с лязгом, эхом отдающимся в голове.

Я сажусь на грязную скамейку, обитую потрёпанным дерматином. Руки после наручником ноют, и я тру запястья, пытаясь стереть это ощущение. А еще холодно тут, как в склепе.

Напротив — пара путан в коротких юбках и размазанной помаде. Они подмигивают мне, как старой знакомой, но в их глазах — та же пустота, что и у матери.

Унитаз в углу — ржавый, с жёлтыми потёками — вызывает приступ тошноты. Я отворачиваюсь, борясь с рвотным позывом.

Стены исписаны матом и рисунками, пол липкий, и я думаю: вот куда меня привела жизнь. Из коммуналки — в эту клетку.

Сердце стучит так громко, что кажется, все слышат.

— Ты обыскал её? — спрашивает опер Комаров.

Худой как жердь и очень неприятный — с жёлтыми зубами от курева и глазами, как у змеи, холодными, расчётливыми.

А ещё любитель отпускать за определённого рода услуги. Я слышала от матери, как он «помогал» её подругам, требуя взамен того, от чего меня мутит.

— Сумку только, — слышу голос дежурного.

— Капитан Комаров! — встаёт одна из девочек. — Ну сколько мы тут будем сидеть? Может, пойдём поговорим, да и отпустишь нас? Работать надо.

— Успеете ещё. Сегодня начальство приезжает, так что вы тут нужны. Красовская! Я же говорил, что у тебя одна дорога.

— Это не моё. Мне подбросили!

— А мы тоже не сами, нас изнасиловали! — орут хором путаны со смехом, и я со злостью шикаю на них.

— Закройте рты, а то лица изуродую, ни у одного мужика не встанет!

— Больная, — фыркают они, но больше не влезают.

Гражданин начальник, ну откуда у меня столько, сами подумайте! Кто мне доверит?

— Не знаю. Спёрла где-нибудь, толкнуть хотела. Сама знаешь, у нас с этим строго. Ну пойдём ко мне в кабинет, поговорим, — кивает он постовому, и тот выводит меня, снова цепляя наручники.

Мы идём в уже знакомый мне кабинет — тесный, с обшарпанным столом, заваленным бумагами, и запахом пыли и старого кофе. Комаров начинает заполнять заявление, его перо скрипит по бумаге, как ногти по доске, а я сижу на стуле, ноги прикованы к полу страхом, и не знаю, что делать.

Страшно дико — внутри всё сжимается, как будто меня душат невидимые руки. Он сейчас заполнит всё, вызовет следователя Шишкина, того самого, которому я в прошлый раз нос сломала, когда он меня лапать начал.

Тогда повезло — мать «уладила», но он будет счастлив отыграться.

Я вижу это в своих кошмарах: его жирные пальцы, его ухмылка.

Дрожь пробирает до костей, я сглатываю ком в горле, пытаясь не паниковать, но мысли кружат вихрем: тюрьма, Таня одна, мать, которая даже не заметит.

— Николай Васильевич...

— Есть что сказать?

— Может, вы просто заберёте себе этот пакетик и сделаем вид, что ничего не было?

Он усмехается, поднимая свои жидкие глазенки и качает головой.

— Пойдешь к моим девочкам работать, тогда отпущу.