Искушение Мамонта

— Мам, я пришла, — стряхиваю ботинки в коридоре. Каждая мышца в теле ноет от усталости.

Руки горят огнём после целого дня, проведённого со шлангом и губкой на автомойке.

Вода, грязь, бесконечные машины — и за все это копейки...

Нет, точно надо менять работу. Иначе я просто сломаюсь.

— Денег принесла? — орёт мама из кухни, её голос режет слух.

Классика. Ни «как день», ни «ты живая?». Я сглатываю раздражение, но оно скрипит между зубами.

— А сама не пробовала зарабатывать? — огрызаюсь, не в силах сдержаться.

Знаю, что смысла нет: она всё равно ничего не поймёт, а я, как дура, буду продолжать снабжать её деньгами.

Мать всё-таки. Никого ближе-то и нет.

Тишина в коридоре густеет, как кисель, а в соседней квартире щёлкает замок. Подслушивают. Всегда. Такова уж природа коммунальных квартир.

— Ты как с матерью разговариваешь? — выходит она в коридор, тяжелыми, шаркающими шагами. Как обычно собственно. Как и лицо ее обычно красное, а глаза мутные от постоянной ломки.

Она была когда-то красивой. На серванте до сих пор стоит фото, где видно и стройную фигуру и сливочную кожу.

Сейчас — помятая юбка, растянутый свитер, пальцы жёлтые от дешёвых сигарет. Красота ушла, но воспоминания заставляет её злиться. В основном на меня. Она видит меня как зеркальное отражение своего прошлого.

— Соплячка. Ты же знаешь, мне лекарства нужны.

Лекарства. Когда-нибудь они её и убьют — как она этого не понимает.

Прохожу на кухню, заглядываю в кастрюли. Мышь повесилась.

А я так мечтала поесть хоть немного. Придётся готовить, иначе живот прилипнет к позвоночнику.

— У меня новость для тебя хорошая, — мама закуривает. Дым летит мне в лицо. В интонации сквозит хитринка, от которой по спине ползут мурашки.

— На лечение ложишься? — лью масло на сковородку. Пальцы дрожат — то ли от голода, то ли от предчувствия. Разбиваю яйца, они с шипением растекаются по металлу.

— Отстань ты со своим лечением.

— Тогда что? — Мамонт мне простил часть долга. Половину, — бросает она небрежно, будто это мелочь.

Сковородка в руке становится неподъемной. Воздух в кухне хоть ножом разрезай.

Слово «Мамонт» бьет по ушам.

Половину? За какие такие заслуги? Медленно поворачиваюсь.

Всматриваюсь в её распухшее лицо, в эти лихорадочно блестящие глаза. Сердце ухает в ребра. Что она натворила?

— За какие заслуги? Ты на любовницу явно не тянешь.

— Зато ты тянешь, — отвечает спокойно.

Внутри всё сжимается.

— Не поняла. — Всё ты поняла. Завтра приведешь себя в порядок. Начнешь исполнять свой долг.

— И какой же мой долг? Ноги перед всяким сбродом раздвигать? — рвется крик из меня. Гнев смешивается с тошнотой.

— Мне девятнадцать! Я учиться хочу, нормальной жизни!

— Обещали, что подберут нормальных, — она отмахивается. — Ты же у меня пианистка. Элитой будешь.

Элита. С автомойки.

— Мам, ты слышишь себя?! Ты меня в проститутки? По своему пути?

Слёзы обжигают глаза, но внутри всё кипит. Как она может — после всего, что пережила сама?

— Поработаешь немного, закроем долги, как раз на учёбу накопишь, — её равнодушие добивает.

— Услышь себя! — убираю сковородку с огня. Руки дрожат сильно. — Ты не можешь меня продать! Я человек!

Она срывается на крик, лицо идет пятнами:

— Могу! Ты мне жизнью обязана! Если бы не ты, я бы замуж вышла! Нормальную бы жизнь вела! Кормила тебя, лечила!

Вина, которую она всегда на меня вешает, стягивает грудь стальным обручем.

— Я не просила меня рожать. Разбирайся со своим Мамонтом сама, а я пошла.

Швыряю слова и шагаю к двери. В висках пульсирует адреналин.

Но в проеме — два амбала.

Здоровые, как шкафы.

Смотрят сверху вниз, и страх сворачивает внутренности в узел. Отступаю, ищу маму взглядом. Последняя надежда…

А она просто берет сковородку и начинает есть. Как ни в чём не бывало.

Время сжимается. Рука сама хватает кастрюлю. Металл гремит о плечо одного, брызжет вода. Второго бью ногой в колено. Рывок к окну. Штора хлещет по щеке.

Пальцы рвут створку. Мать цепляется за рукав, ногти впиваются в кожу. Отталкиваю её — изо всех сил. Пожарная лестница. Холод ржавого железа. Ниже, ниже. Прыжок.

Удар. Боль в копчике прошивает тело разрядом тока. Сглатываю ком, пытаюсь встать, но перед глазами — два начищенных ботинка. Один наступает на футболку, прижимая меня к траве.

Задираю голову. Мужское лицо. Красивое, чёткое, но в глазах столько цинизма, что по коже ползет мороз.

— М-да. Золушка, ты в зеркало на себя когда последний раз смотрела?

Низкий, вибрирующий бас бьет по натянутым нервам. В этой насмешке столько самоуверенности, что хочется сжаться в комок. Он не просто говорит — он припечатывает меня к земле этим высокомерным тоном.

Я замираю, боясь пошевелиться под его подошвой. Взгляд застревает на безупречно отглаженных брюках и дорогих ботинках. Цинизм здесь в каждой детали, в каждой интонации. Этот мужчина не спрашивает — он констатирует факт моей никчемности.

Пытаюсь дернуться, но его нога давит сильнее, напоминая, кто здесь хозяин положения. В голове пульсирует только одна мысль: у этого человека вместо сердца — кусок льда.