ГЛАВА 8.

— К каким... Блять, — бормочу, голос дрожит от смеси отчаяния и злости, внутри всё переворачивается от омерзения.

Ну что за день?

Каждый видит во мне кусок мяса, который ещё никто не употребил.

Комаров смотрит с этой своей змеиной ухмылкой, и ясно: он уже представляет, как сломаюсь, как соглашусь на его "услуги".

Его глаза скользят по мне. Мурашки по коже — как будто он уже трогает. Нет, только не это.

— Ты же целка ещё? — спрашивает он с масляной интонацией, наклоняясь ближе, дыхание — тяжёлое, с запахом табака — обдаёт лицо. — Найдём тебе клиента богатого.

— А потом ещё одного и ещё, — огрызаюсь, голос срывается на крик, полный ярости и отвращения, — а потом весь ваш отдел буду обслуживать, когда начальство приедет!

— Ну вот, ты же умная девочка, всё знаешь, — хмыкает он с притворной лаской, откидываясь назад, тон — как патока, липкая и фальшивая, но в глазах мелькает хищный блеск.

С волками жить — по-волчьи выть.

Стискиваю зубы так, что челюсть болит.

Не сегодня, так завтра, не завтра — так послезавтра.

А жертвой становиться не хочу. И шлюхой тоже не буду, лучше сразу сдохнуть, чем позволить им сломать вот так. Но Таня... Маленькая Таня, с её косичками и рисунками. Мать давно на неё забила, даже не вспоминает, а я должна её вытащить.

Не могу оставить одну в том приюте, где, наверное, плачет по ночам, зовёт меня.

Сердце сжимается, как в тисках, слёзы подкатывают, но смахиваю их прочь. Не сломаюсь. Не здесь.

Потому что из любой жопы можно найти выход. Хотя он все равно будет грязный.

— Я же говорю, Николай Васильевич, вам лучше забрать пакетик и сделать вид, что ничего не было, — говорю уже другим тоном, спокойным, даже игривым.

Закидываю ногу на ногу. Кручу локон одной из косичек, стараясь выглядеть уверенной, хотя внутри всё трясётся от страха и адреналина.

— Не понял. Ты угрожаешь мне? — голос его становится жёстче, глаза сужаются, подаётся вперёд, как будто готов ударить.

— Нет, конечно, — отвечаю с наигранной невинностью, но внутри ликование: попался. — Угрожать будет Мамонт, когда узнает, что ваши ребята мне наркоту подкинули.

Лицо Комарова бледнеет, щёки теряют цвет, как будто кровь отхлынула, моргает, пытаясь осмыслить.

Имя Мамонт я слышала часто. Один из тех, кто не прощает, не спрашивает, не доверяет. Бандит со связями, которого знает любой мент.

Правда все равно непонятно почему именно я ему нужна для своих грязных дел, ведь у него столько связей.

Но есть смысл искать смысл, когда это имя может спасти меня от группового изнасилования и тюрьмы.

Одно лишь имя. Даже не так. Кличка.

— А причём тут Мамонт? — голос дрожит от неуверенности, смешанной с подозрением.

— Ну так я теперь на него работаю, — выпаливаю с вызовом, стараясь звучать уверенно, хотя сердце колотится, как барабан. — Не с вами же нищебродами связываться.

— Ты, сучка мелкая, поговори мне ещё, — рычит он злобно, лицо краснеет от ярости, кулак сжимается на столе. — Брешешь поди?

— Да, — достаю телефон, открываю контакты, пальцы слегка дрожат, но заставляю себя держаться. — Тогда откуда у меня его номер? Личный, между прочим. Думаешь, в переходе купила? Позвоним?

Поджимает губы, смотрит на экран телефона, потом в глаза — взгляд мечется, как у загнанного зверя. Он просчитывает риски.

— Давай сделаем вид, что тебя здесь не было, — бормочет наконец, отводя взгляд, в голосе смесь поражения и злости.

— Вот сразу видно, умный мужчина, — отвечаю с сарказмом, не удержавшись от ехидства. Прячу телефон в карман толстовки. — Прямо вижу, как на твои погоны падают майорские звёзды.

— Вон пошла! — рявкает он, голос эхом отдаётся в комнате, кидает пропуск, черкнув подпись дрожащей рукой.

Хватаю его, убегаю из кабинета, ноги несут сами, сердце стучит в ушах.

У дежурного бросаю бумажку, вижу, как тот всё неправильно понял — взгляд скользит по мне с презрением, решает, наверное, что я по-быстрому отсосала капитану за свободу. Молча отдаёт сумку, выпускает, не сказав ни слова.

Словно не знает, каким ублюдком является капитан.

На улице втягиваю носом воздух — свежий, холодный, с привкусом реки и выхлопов, — но всё равно задыхаюсь.

Повезло.

Просто повезло, что никто ничего проверять не стал.

Теперь буду тщательнее шмонать рюкзак, а ещё лучше куплю гладкий, без карманов, на замке, чтобы никто ничего не подкинул.

Руки трясутся, сжимаю сумку, как спасательный круг, иду вперёд, не оглядываясь.

За воротами отделения торможу, прижимаюсь к кирпичной стене — холодной, шершавой под ладонями, — смотрю на пароход, проплывающий мимо раздвижного моста.

Вода плещется, огни отражаются в реке, и как же хочется оказаться на нём, плыть в никуда.

Без привязанностей, ответственности, выбора.

Особенно выбора.

Сама себя его лишила, когда назвалась сотрудницей Мамонта.

Сотрудница… Эксортница тогда уж.

Это слово жжёт внутри, как уголь: что наделала?

Теперь в его паутине. Сама в нее залезла.

Капитан не побежит докладывать, но информацию будут проверять.

Если соврала, придёт уже ко мне домой или на автомойку — с постовыми, с циничной ухмылкой и желанием отомстить.

Мороз по коже, обхватываю себя руками, пытаясь унять дрожь.

Лучше прийти к Мамонту самой, на своих условиях, а не просить помощи, когда выбора не останется. Тогда условия начнёт ставить он.

Стою, глядя на воду, и понимаю: пора звонить. Пора играть по-крупному, ради Тани, ради себя. Но внутри — пустота, как будто уже потеряла часть души.

Гудки идут долго, словно он специально не берет трубку или просто очень занят. Сбрасываю звонок, набираю снова. Снова и снова, пока пальце не немеют от холода.

Тогда Равиль. Вот этот сразу трубку берет.

— Адрес Мамонта скинь.

— Варь, ты умница…

— В жопу засунь свою похвалу и скинь адрес! — кричу, чувствуя как слезы захлёстывают, словно напряжение, которое сковывало все это время наконец прорывается наружу. Я сползаю по стене и просто реву. Позволяю себе последний раз побыть слабой перед тем как стать такой же как они все.