Глава 4

И пошло-поехало, как в анекдоте. Ещё бы кто сказал, где смеяться…

День, который должен был стать самым счастливым в моей жизни, превратился в кошмар.

Народу блядь, как на поминках, вся деревня собралась. Даже лежачие из местной больнички, кажется, приковыляли проводить меня в последний путь.

Перед глазами яркими пятнами десятки незнакомых лиц мелькают. Кто-то улыбается, кто-то плачет, кому-то насрать на молодых — он пожрать да выпить пришёл. Среди многочисленных тюбетеек и платков, в толпе нет-нет да и промелькнёт красная шапочка невесты.

Бывшей моего бывшего лучшего друга. Блядь.

Сюр какой-то…

Отхожу в сторону, подальше от этого балагана. Ослабляю узел на галстуке. Башка трещит, глаза норовят из глазниц вывалиться. Так хреново никогда в жизни ещё себя не чувствовал.

Тяну носом воздух, всё ещё до конца не понимая, как я умудрился вляпаться в это дерьмо.

— Тебе идёт — выплывший из ниоткуда Мартин со стаканом в руке, наполненным мутной жидкостью, радостно щерясь, кивает на мой затылок.

С Мартином со школы дружим, в детстве часто со мной в деревню приезжал, со многими знаком. Свой, можно сказать, здесь.

Не сразу соображаю, что он имеет в виду.

— Ааа…— тяну, когда доходит. — Могу подарить. — Снимаю тюбетейку с головы. Совсем про неё забыл.

— Акерсону вон подари, — тычет пальцем в танцующих. Ржёт, как конь.

Ну чего бы не поржать, не его же женили против воли.

Перевожу взгляд.

Таптагон в самом разгаре. Гости по чесноку наплясывают богатство молодым. Хорошо вдатый уже глава местного Дома Культуры, разрывает вот уже несколько часов кряду, меха баяна. В эпицентре веселья — Акерсон, как всегда. Солирует под ручку с какой-то бабулей, кружа её в ритме залихватского танца.

Прочёсываю пятернёй стриженную макушку.

— У него есть уже. — Усмехаюсь.

Вспомнив как он, впервые приехав со мной в деревню, докопался до кумгана. Бабуля потом ему и кумган и тюбетейку, и ещё кучу всего подарила. Любимый друг теперь, любимого внучка. Надеюсь, всё ещё любимого.

С Максом Акерсоном в одну школу мы не ходили, его вообще непонятно каким ветром к нам занесло. Дружба наша, по классике, началась — с драки. Начистил он мне тогда морду. С тех самых пор и дружим.

Глядя на него, тоже ржать начинаю. Вот уж кому на всё и всех — похрен! Бабулю мою вон теперь на танец вытаскивает…

Если бы не его синие глаза, доставшиеся ему в наследство от предков шведов, вполне мог бы за местного прокатить.

Водружаю тюбетейку на затылок, как дембель шапку.

— Поговорил с ней? — переходит Мартин к неудобным вопросам.

Морщусь.

— Ну, вот тогда…больше нет…— мямлю, как последняя размазня.

Голова непроизвольно дёргается, щека вспыхивает. Физически ощущаю оплеуху, которую она мне в тот самый день отвесила, когда я сообщил ей, что женюсь на другой…

Ну, так-то понятно всё, новость не из приятных была, но…

Тру щёку рукой.

— Отойдет. Разведешься и отойдет… — Мартин хлопает меня по плечу, в знак поддержки.

Благодарен, только оптимизма его не разделяю.

Но благодарен, да. Благодарен, что не бросили, приехали сразу, узнав о моём попадалове.

Будь они тогда в городе, возможно…

А что возможно?

Ну, не нарисовался бы я тогда такой красивый, что бы они с ней сделали? — представить страшно!

Знал бы, что так всё сложится, убежал бы? — Нет!

«Налево пойдёшь — коня потеряешь, направо пойдешь — головы не сносить, прямо пойдёшь — пидорасом станешь».

Замкнутый круг…

— Нет, не дождётся … — по рёбрам бахает. Кабздец больно, аж дыхание рвётся. Не отболело. Всё ещё не отболело. — Там непросто всё, — сглатываю вдруг ставшую вязкой, слюну. — Одного я нашёл, того, которому руку сломал — сын депутата, как отец и говорил. — Ухмыляюсь. — Ещё одного ты знаешь…А третий… хуй знает кто. Не признал в темноте. Лейла тоже говорит, что незнакомый, не видела его здесь никогда. Но и этих двоих вполне достаточно, чтобы понять масштаб катастрофы…— замолкаю. Добавить нечего. Всё итак предельно ясно.

Смотрю вдаль, где длиннющей бесконечной стеной, тянется тёмный высоченный лес.

Эх, сбежать бы сейчас туда, как в детстве. Наломать веток. Задымить костёр…

— А она ничего так…

— Кто? — не въезжаю.

— Жена твоя…

— Ты пьяный что ли? — наезжаю, когда въезжаю.

Всем известно: некрасивых женщин не бывает …

Перевожу взгляд на помост, где под громкие улюлюкания и свист гостей моя новоиспеченная жена исполняет в этот момент что-то невнятное. Размахивая нескладно ручками и притопывая ножками.

Ну бляха-муха, что нельзя было без этого обойтись? Давайте ещё с коромыслом нас за водой отправим.

— Никогда не понимал, что Рам в ней нашёл? — зло выплёвываю. — Маленькая забитая серая девочка!

Ничего не могу с собой поделать. Ненавижу!

— Вырастет, сколько ей?

— Девятнадцать…

— Посмотри на её мать… — прицельно ищу в толпе ту, о которой он говорит. — Это та самая? — уточняет через паузу.

Молодая стройная женщина, лет сорока с небольшим. Не знал бы, что она её мать, принял бы за старшую сестру.

Держится со статью королевы, несмотря на плохую репутацию среди селян. Подбородок горделиво вздёрнут. Улыбка с лица не сходит.

Мне она, кстати, показалась весьма приятной женщиной. Не заигрывала, хорошей казаться не пыталась, была собой.

Попросила помочь Лейле доучиться. Всё. Больше никаких просьб и условий.

Когда свататься к Амире ходил, отец её выкатил условий на несколько страниц.

А тут ничего, кроме:

“Я бы хотела, чтобы она доучилась, здесь ей жить не дадут, остальное сами решайте”.

Удивила.

— Да, та самая, — отвечаю с опозданием. — Которая секретарём местного старосты работает, недавно ребёнка родила, говорят, от него.

_______________

Таптагон — на жаргонном языке означает «танцы».

Кумган — Кувшин ( узкогорлый сосуд с носиком) применяется для гигиенических процедур - мытья рук, умывания, омовения, ополаскивания тела, подмывания..