Глава шестая

Он всё-таки это сделал.

После нашего разговора в очередной группке появилась новая запись, где господин Рощин сетовал на отсутствие интересной собеседницы.

Стоит ли говорить, что я, в состоянии аффекта, накатала аналогичное объявленьице и закинула его в три самые популярные группки знакомств. Какой был фурор! Чётко выверенный текст и одна из моих любимых офисных фотографий, где я вся такая-растакая мадама, повлекли пиковую активность на мою страничку.

Меня «лайкали», кидали заявки в друзья, писали, пытаясь знакомиться — я насчитала порядка трехсот новых диалогов (которые я удаляла нещадно, не читая), даже комментировали под той самой записью! Да о чём говорить, если сам Рощин оставил своё слово в одной из групп.

Думаете, моя самооценка, изрядно уязвлённая им, поднялась? Как бы не так. Мне даже пришлось закрыть страницу, чтобы избавиться от навязчивого внимания (которое, к слову, будет преследовать меня ещё пару, а то и тройку месяцев), но вот ожидаемого результата я не добилась. Паша чхать хотел на мою жалкую попытку манипулирования, коей я пыталась вызвать ревность и провоцировать его на серьёзный разговор. Ну, почти…

Сопротивляясь своим чувствам, я решила, что если идти, то до конца — а значит пора сыграть в ответную игру. Теперь моя очередь раскачивать качели.

Погода радовала тёплыми и солнечными деньками, а потому я всё чаще выбиралась на съёмки. Но не только это позволило мне заставлять себя забывать Рощина. За мной начал ухаживать Дима, нашедший мою страничку в «Инсте» через Полину. Он не предпринимал особо активных действий, но старался сделать мою жизнь чуточку приятнее — привозил вкусности, разок подарил цветы и домокуна — негласный символ японской автокультуры. Я говорила ему, что не свободна, но его это не останавливало.

И я, к своему стыду, начала принимать эти нехитрые знаки внимания. Он так сильно отличался от Рощина! Он был полной его противоположностью — высокий, тёмненький, паренёк-заводчанин и автомеханик. Паша пропадал неделями, забывая про меня, Дима всегда был на связи, проявлял инициативу и был рад общению. Паша раздражался на мои попытки поддержать его или узнать как дела — Дима всегда был рад моему участию. Меня должна была мучить совесть — я ведь поступала подло, но… она, предательница, молчала.

Я ничего не обещала Диме — мы гуляли, разговаривали и всячески поддерживали друг друга. Однажды я неудачно припарковалась и повредила задний бампер «пончика» — Дима обещал помочь, показать повреждения знакомому маляру, чей сервис располагался за городом.

Естественно, я приехала к нему — но день оказался насыщен не только осмотром моей машины. Дима выгнал с зимовки свой дрифт-корч, белого «боевого» японца, и предложил прокатиться с ним, выгулять застоявшийся за зиму мотор. Он даже сделал мне пару кадров на небольшом «лесном» пятачке, и я, как обычно это делала всегда, выложила фотографии в соцсеть.

Этой же ночью позвонил Паша, вдруг возжелавший общения со мной. Уставшая за день, да ещё и из-за нагрянувших к Марине родственников вынужденная ночевать на раскладушке в комнатке, которую мы использовали, как гардероб, я сказала ему, что сплю, и Рощин, словно обидевшись, бросил трубку. Стоит ли говорить, что после такого проявления эмоций уснуть снова я не смогла.

Перезвонила.

Паша мурлыкал в трубку, прямо выспрашивая, где это и с кем это я каталась, на что удосужился нейтрального ответа в духе «потом как-нибудь расскажу».

— А где ты спишь? — вдруг поинтересовался он, словно продолжая прощупывать почву.

— Дома, на раскладушке.

— В смысле?

— У нас полный дом гостей.

— Юля! Ну ты чего? Могла же сказать мне, пожить у меня, пока гости не уедут.

Надо же — такого развития событий я совершенно не ожидала.

***

Через пару дней мне предстояло ехать в очередную командировку в Пермь, и я решила в этот раз изменить поездам с «пончиком» и поехать за рулём. Уж очень не хотелось терять лишние часы, прозябая с шести до девяти утра в каком-нибудь «Макдаке», ожидая, пока суд распахнёт свои двери для борцов за справедливость.

Когда Дима напросился прокатиться со мной, я не стала ему отказывать — почему нет, вдвоём пилить в общей сложности десять часов по трассам веселее, чем в одиночестве.

Мы совершенно отлично скатались, я вернулась с победой, но… именно после этой поездки мой мозг, наконец, выдал предупреждающий сигнал — то, что я общалась с кем-то ещё, состоя в странностях с Рощиным, не было нормой. И это при том, что к Диме я не испытывала ровным счётом ничего.

Примечательное совпадение: едва я вернулась в город, позвонил Рощин. Он словно, наконец, заметил, что я перестала виться за ним ужом.

— Привет, рыжик.

— Привет.

— Ты у меня доехала до города?

— Доехала. Только что.

— Голодная?

— Голодная.

— Пойдём поужинаем?

— Почему бы и нет.

Паша предложил прогуляться — мы шли по вечернему, освещаемому сотнями огней и вывесок, центру, дышали прохладным воздухом, и в тот момент казалось, что всё в порядке. На расстоянии я могла думать о чём угодно плохом — о том, что разорву эти «отношения», наплевав на свои чувства; что вспомню, что такое самоуважение; что ничего хорошего из того, что есть, не выйдет. Но стоило мне оказаться с ним рядом, как все эти мысли моментально выветривались из моей бедовой головы. Шутка ли: либо одержимость, либо безразличие — иного не дано.

В небольшом ресторанчике, едва мы уселись на мягчайшие диванчики и сделали заказ, Рощин взял быка за рога:

— Рассказывай.

— Что?

— С кем это ты там каталась? На этом сером ведре?!

— А тебе какая разница?

— Интересно же, — нотки ревности, звучащие в его голосе, мне льстили.

— Я же тебя не спрашиваю, с кем ты на «зетке» катаешься, — хмыкнула я, припомнив ему недавние события.

— Ни с кем я не катаюсь. Один, либо с парнями, ты же видела в «инсте». Да, потусили на площади и всё. Ну может только девочку-фотографа на мероприятии разок покатал на «жиге», — забавно, но он будто оправдывался передо мной.

Чем меньше мы мужчину любим, тем больше нравимся ему, — хотелось перефразировать мне. В кои-то веки я нашла в себе силы общаться с Пашей так, как со всеми — без этого обожающего взгляда, без искреннего участия в голосе, без заботливых вопросов. Я шутила и подкалывала его, быть может даже обидно. А он, словно не понимая, чем вызвана такая моя реакция, вёл себя так, как я ждала от него раньше.

Он много говорил: о себе, о своих проблемах, делился эмоциями, выспрашивал о моих выходных и даже поинтересовался, почему я не позвала его с собой в клуб, куда Марина вытащила меня с собой «за компанию».

Всё время он пытался то прикоснуться к моей руке, то обнять: словно явственно ощущал, как пропадает тактильная связь, которую он так любил.

— Маринины гости уехали?

— Нет.

— Поехали ко мне тогда, посмотрим что-нибудь.

Я согласилась — не столько потому, что хотела быть с ним рядом, сколько потому что устала от кипиша и шума в доме.

День выдался сложный и восемьсот километров за рулём дали о себе знать: я уснула, едва моя голова коснулась подушки, жёстко обломав возможные планы Рощина на близость.

Впрочем, близость ему требовалась совсем иная.

Он разбудил меня посреди ночи — обнимал, дышал в ухо, что-то шептал.

— Поговори со мной, пожалуйста, — вырвал он меня из сна. —Мне так нравится тебя слушать… твой голос… расскажи мне свои мысли.

Мне было несложно — я рассказала о том, что хочу продать «пончика» и купить машинку у соклубника; о том, что я влюбилась в эту чёрную бестию и хочу, чтобы она стала моей; о том, что цена меня не остановит; о том, что я столько работаю, что в моей жизни должны быть хоть какие-нибудь радости.

Паша внимательно слушал.

С утра я проснулась по будильнику и, не будя Рощина, собралась на работу, собираясь уйти по-английски, захлопнув дверь. Правда когда я пришла забрать сумку, оставленную возле кровати, оказалось, что он уже не спит.

— Ты уже пошла, рыжик? Иди ко мне.

Будто у нас уже был свой ритуал — объятия, поцелуй перед работой и пожелание хорошего дня.

***

На следующий день меня вновь ждала командировка — ночной рейс, вылетающий в полночь. Марина осторожно мне намекнула, что мне стоит и сегодня не ночевать дома, ибо её родители наконец-то уехали и в гости хотел заехать её молодой человек. Что ж, намёк оказался куда яснее.

Паша предложил съездить с ним за компанию за город, в дом его родителей, отбывших в отпуск, покормить кошек. Как вовремя, — тогда подумалось мне. Проведя там несколько часов, я уехала.

Ночной лес, через который проходила дорога, навевал на определённые мысли — так всегда бывает. Едешь и думаешь-думаешь-думаешь: будто именно сейчас решается вся твоя судьба. Увы, но ни к какому судьбоносному решению я не пришла, всего лишь удостоверившись в том, что я себя не уважаю, раз продолжаю эту глупую игру, правила которой для меня так и остались тайной.

Едва по прилёту в Казань, я включила телефон, меня ждало сообщение.

«Ты как, рыжик? Долетела?»

***

Удивительно, как долго мы продержали нашу связь в тайне. И когда Полина вдруг позвонила мне, устроив разборки, я даже не удивилась. Она много что говорила — о том, как я выгляжу со стороны, что в тусовке дрифтеров я прослыву девушкой лёгкого поведения, ведь я общаюсь сразу с двумя, что я малолетняя дура и лгунья, но… Все её слова не задевали меня, потому что перед глазами стоял образ самой Полины. Куда мне до неё? Я ещё ангелочек по сравнению с тем, что творит она в попытке ухватить кусок пожирнее да наваристее.

— Ему не нужна такая, как ты, — плевалась в трубку Полина. — Всё равно у вас ничего не выйдет. А теперь тем более!

Единственное, что я вынесла из получаса её криков, что мне нужно самой рассказать всё Паше и поставить точку с Димой, потому что я искренне не хотела, чтобы он влюбился в меня — тогда ему будет гораздо больнее сжигать мосты.

Диме я написала, что нам не стоит больше общаться. Что он замечательный, заботливый и интересный — но я безумно люблю другого и не смогу избавиться от этого чувства.

Затем я позвонила Рощину и выложила всё, как есть, ничего не тая, в том числе и про Диму. Если быть до конца честной, я настолько устала от раскачиваемых Пашей качелей, что мне было глубоко наплевать, как он отреагирует. Я устала. Устала пытаться наладить нашу связь, превратив её во что-то большее, нежели непостоянные встречи.

Тогда Паша отреагировал сносно — выслушал, кивнул и на этом всё. В глубине души я чувствовала, что не этот разговор, далеко не он, повлиял на исход, но почему-то тогда я заглушала этот невнятный шепоток разума. Мы же всегда надеемся на лучшее.