Глава 4 Тревога в воздухе

Дни в больнице тянулись медленно, вязко, будто время само устало двигаться вперёд.

Но с каждым днём Даниэлю становилось лучше.

Боль уже не была такой острой, движения — чуть свободнее, дыхание — глубже. Только вот ощущение странной нереальности не покидало его. Всё вокруг казалось немного размытым, словно он всё ещё не до конца вернулся в этот мир.

Будто между ним и реальностью оставалась тонкая, почти незаметная грань.

Наверное, действительно сильно приложились по голове.

Ева приходила каждый день.

Она садилась рядом, брала в руки телефон и читала ему вслух: новости, странные истории, иногда что-то забавное — лишь бы отвлечь его от боли и тяжёлых мыслей.

Её голос был спокойным, мягким.

И почему-то именно рядом с ней эта странная нереальность становилась чуть терпимее.

А вот родители…

Они старались держаться.

Улыбались, говорили спокойно, уверяли, что всё будет хорошо.

Но Даниэль чувствовал.

Их тревогу. Их страх.

Он видел, как Сисилия слишком долго смотрит на него, как Томас сжимает кулаки, думая, что никто этого не замечает.

Однажды они вошли в палату с другим выражением лиц.

Не только тревога.

Что-то ещё.

В палате стояла тихая, почти убаюкивающая атмосфера. Ева сидела рядом с кроватью Даниэля и читала вслух какую-то забавную историю про пассажиров поезда. В её голосе звучала лёгкость, и на короткое мгновение даже воздух вокруг словно стал мягче, спокойнее.

Даниэль слушал, прикрыв глаза. Иногда уголки его губ едва заметно приподнимались — не столько от самой истории, сколько от её голоса.

Дверь открылась, и в палату вошли Томас и Сисилия.

Ева сразу подняла взгляд.

— Добрый день, мистер и миссис Хартман, — тихо сказала она.

— Добрый день, Ева, — мягко ответила Сисилия, с благодарностью посмотрев на девушку. — Ты снова читаешь Даниэлю… Спасибо тебе.

Ева лишь слегка улыбнулась и отложила книгу.

Томас сделал шаг вперёд, и в его лице сразу появилось что-то более серьёзное.

— У нас есть новости.

Лёгкость мгновенно исчезла.

Ева настороженно замолчала.

Даниэль открыл глаза, и взгляд его стал внимательным.

— Парень на тёмном седане уже в полиции, — продолжил Томас. — Нашлись свидетели. Камеры наблюдения тоже дали результаты.

В палате повисла тишина.

— Как его зовут? — спросил Даниэль.

— Вилли Морган.

Имя прозвучало глухо и тяжело.

Даниэль нахмурился.

Внутри что-то резко сжалось.

Нет.

Это было не то.

Сквозь боль, сквозь туман воспоминаний, сквозь темноту, в которую он тогда проваливался, он ясно помнил другое имя.

Генри.

Оно звучало слишком отчётливо, чтобы быть ошибкой.

Но Даниэль ничего не сказал.

Пока.

Он лишь медленно перевёл взгляд на отца.

— Я могу его увидеть?

Томас и Сисилия переглянулись.

— Нужно поговорить с врачом, — осторожно ответил Томас. — Когда он даст разрешение на выписку…

— Я узнаю, — быстро сказала Ева, поднимаясь. — Вы побудьте с ним.

Она тихо вышла из палаты, оставив их втроём.

Сисилия тут же подошла ближе и осторожно присела рядом с сыном. Она взяла его за руку, словно боялась причинить ему лишнюю боль.

— Сынок… — её голос дрогнул. — Когда же ты окончательно поправишься?

Даниэль слабо улыбнулся.

— Мам… я не умираю.

Он сказал это легко, почти шутливо, но в его взгляде всё же оставалась тень чего-то тревожного, не до конца осознанного.

Сисилия глубоко вдохнула, стараясь взять себя в руки, и вдруг спохватилась:

— Изабель прилетает завтра. Как только узнала, что с тобой произошло, сразу взяла отпуск.

На лице Даниэля появилась тёплая, почти детская улыбка.

Он обожал свою старшую сестру.

Изабель всегда была для него примером — сильная, уверенная, безупречная. Та, кем гордилась вся семья. Та, на которую он равнялся с самого детства.

Он помнил, как хотел быть таким же.

Чтобы однажды родители посмотрели на него с гордостью.