Глава 5.

— Не трогай мою маму! — голос Мишки режет тишину так резко, что у меня внутри всё обрывается. Я оборачиваюсь — он стоит в дверях, запыхавшийся, с ключами в руке. И тут же бросается на Марата, вцепившись зубами в его руку.

Время тянется, как в вязком сиропе. Марат рычит, пытаясь оттолкнуть сына, но тот держится мёртво, как маленький зверёк.

Тяжёлые шаги — один из бугаев бросается на нас. Его ладонь, размером с крышку кастрюли, хватает Мишку за воротник, пытается оторвать, приподнимает, как котёнка. Рука заносится для удара.

У меня в груди будто что-то рвётся. В голове гаснет всё, кроме одного инстинкта — защитить своё, выстраданное, выношенное, родное.

— Отвали, ублюдок! — срываюсь, хватаю с тумбочки обувную ложку и со всей силы обрушиваю на голову.

Глухой звук — металл встречается с черепом. Мужик крякает, руки разжимаются, Мишка падает на ноги и тут же прижимается ко мне. Бугай валится назад, со стуком врезается плечом в тумбу с обувью, с полки сыплются кроссовки, ботинки, коробки.

И тут же — холодный укол в спину. Знакомое ощущение, ни с чем не спутаешь. Ствол упирается в лопатку. Воздух в лёгкие не идёт.

— Убери, — коротко рявкает Марат, морщась от боли. Бугай колеблется, потом медленно опускает пистолет.

Мы все замираем. Смотрим на второго, того, что рухнул у тумбы. Он лежит неподвижно, неестественно вывернув шею. Вокруг него — наши с Мишкой кроссовки. Я бросаюсь вниз, щупаю пульс. Есть, но нитевидный.

— Сотрясение… возможно хуже, — шепчу. Сердце колотится так, что я едва слышу себя.

— Скорую надо, — поднимаю глаза на Марата. Он смотрит странно. Пристально, почти изучающе, как будто оценивает меня. На кровь, что течёт из его собственной руки, даже не смотрит.

Мишка весь в крови, лицо в пятнах, губы дрожат, но глаза твёрдые. Он прижимается ко мне ещё сильнее, дыхание горячее и рваное.

— Палыч, помогай, — Марат кивает второму. — Надо Семёна до машины донести. А вы оба — сидите тут, поняли?

— Да пошёл ты! — выпаливает Мишка, голос ломкий, но полный злости.

— Миш! — я хватаю его за плечо, пытаясь удержать.

Марат скалится, но уже без прежней бравады: — Ещё поговорим, зверёныш. Уколы от бешенства ставить не придётся?

— Вы первый начали, — шипит Миша. Глаза горят, кулаки сжаты, он дышит часто, как после бега. — Ещё раз маму тронете — убью.

Воздух звенит. Я слышу только своё сердце и его сбившееся дыхание. Всё остальное уходит в туман.

Я сглатываю. Никогда ещё Мишу таким не видела. Глаза злые, губы побелели, руки всё ещё дрожат от напряжения. Знаю, что он агрессивный — уже не раз жаловались на драки. Я даже отдала его на бокс, чтобы хоть энергию было куда выплеснуть. И ведь помогло — почти полгода ни с кем не дрался. А тут… совсем другое. В его взгляде что-то взрослое, тяжёлое.

Мы остаёмся вдвоём, пока Марат с Палычем тащат своего Семёна до машины. Я сажусь прямо на корточки, пытаюсь отдышаться, а Миша идёт в ванную умыться. Шум воды, плеск, потом он возвращается и садится рядом. Щёки красные, волосы мокрые, с губ всё ещё не ушла кровь.

— Ты почему не в школе? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Прогуливал, — бросает он, глядя в пол. — Увидел, как мужик в подъезд заходит. Я его сразу узнал.

— По телевизору видел?

Он кивает, щурясь, как будто перебирает в голове картинки. Потом смотрит на меня:

— Что им от нас нужно?

— Какая-то флешка.

— И зачем она нам?

— Вот и спросим сейчас, — отвечаю, и мы оба синхронно поднимаем головы, когда дверь снова открывается.

Марат возвращается. Закрывает за собой тяжёлую дверь, щёлкает замок. Шаги гулкие, ботинки стучат по линолеуму. На секунду тянет тишиной, и мне в голову приходит мысль — можно было бы полицию вызвать. Но тут же отбрасываю: система работает не для нас. Меня бы и прав лишили, и Мишу в приют определили. И кому от этого легче?

— На тебя пацан похож, — вдруг говорит Марат, снимая обувь и бросая её к стене. Его голос спокоен, будто мы сидим за ужином. — У тебя есть аптечка? У меня, как бы, кровь идёт.

Я смотрю на его руку, из которой медленно капает, оставляя тёмные пятна на полу. Вздыхаю.

— Один раз я уже спасла тебя. И чем ты меня отблагодарил? Угрозами?

— У меня есть все основания полагать, что именно ты со своим мужиком устроила аварию и забрала флешку, — отвечает он, садясь прямо на стул, будто у себя дома. — Там компромат на тебя.

— Кто же компромат на флешке носит, дядя, — фыркает Мишка. — Тем более в машине. Для таких дел сейф иметь надо. Вы что, кино не смотрите?

— Ты, видимо, слишком много смотришь, — усмехается он, но глаза остаются холодными, цепкими.

Я встаю, машинально поправляю волосы.

— Пойдёмте на кухню, там аптечка. Миша, убери тут.

— Мам! — возмущается он, резко оборачиваясь. В голосе всё ещё дрожит та же злость, что и минуту назад.

— Живо давай, — отрезаю. — И не влезай в разговор.

Он скрипит зубами, но берёт тряпку. Я слышу, как он сопит, оттирая кровь и грязь, и от этого у меня сжимается сердце.

Он закатывает глаза, будто я надоела ему хуже занозы, а я иду на кухню. Холод линолеума под босыми ногами, запах вчерашнего кофе, тарелка с недоеденными булочками — всё до жути обычное, и от этого ещё страшнее. Через секунду в дверях появляется Марат. Широкий, как шкаф, он окидывает взглядом убранство — с явным пренебрежением, будто это не кухня, а помойка.

— Руку на стол положите, — показываю на стул и достаю аптечку из шкафчика. — Я обработаю.

Он садится тяжело, скрипит стул, бросает руку на клеёнку. Я открываю пузырёк с перекисью, запах бьёт в нос. Работаю молча: вата, жидкость, кровь шипит под пузырьками. А он всё это время смотрит — прямым, упрямым взглядом, будто заглядывает внутрь, ищет слабое место.

— Гриша в тюрьме, — говорю, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Так что он никак не мог вас в то утро бортануть.

Марат хмыкает, уголок губ подрагивает в усмешке.

— Не лечи меня, девочка, — отвечает тихо, но жестко. — Он сбежал два месяца назад.

Я резко поднимаю глаза. Сердце спотыкается, будто на ступеньке оступилась. Новость падает тяжёлым грузом — и от неё становится холоднее, чем от всей этой перекиси.

Даже хуже того, что Марат сегодня стоял у моего порога.

— Ты не знала, — заключает он, и это звучит почти удовлетворённо.

Я молча качаю головой. В горле пересохло, в груди пустота. Словно земля под ногами треснула ещё глубже.

Два месяца эта сволочь ходит где – то рядом, а у меня даже времени нет смотреть за сыном. А если они встретятся. А если Гриша возьмёт его на дело. Я смотрела как закрывают отца, я смотрела как закрывают мужа, но не допущу, чтобы это случилось и с Мишей.