Глава 4.

Слова обжигают сильнее удара.

— Я не понимаю… — страх скручивает внутренности, ладони холодеют. И тут за его спиной появляются двое. Огромные, плечистые, чужие. Бугайчики. Они заходят, как к себе домой, и уже с порога начинают рыться в моих вещах.

— Эй! Это моё! — голос срывается на визг. — Я в полицию позвоню!

— Позвони, — усмехается Марат, приближаясь так, что я чувствую его дыхание. — А лучше флешку отдай.

— Нет у меня никакой флешки! Вы вообще нормальный, а?

— А как ты думаешь, нормальный? — резко хватает меня за волосы. Боль взрывается в черепе, я вскрикиваю, но он тут же зажимает мне рот рукой. Воздуха не хватает, глаза наполняются слезами. — Ты была на трассе. Видела аварию. Забрала флешку. А потом ещё и «спасла» меня. Думаешь, я не понимаю, как ловко вы всё это подстроили? Где твой муженёк, Лиз?

Слово «муженёк» звучит, как плевок.

— Лиза! — он трясёт меня, волосы рвутся у корней. — В прошлый раз этот слизняк выжил. Но теперь я не столь щепетильный. Большая власть, знаешь ли, требует большой ответственности.

Я сглатываю слёзы, слова выходят рывками:

— Я не брала ничего! Я просто вас спасала. Очевидно, зря… Если так вы благодарите всех, кто делает для вас доброе дело.

— Доброе дело для меня делают шлюхи, — шипит он, склонившись почти к самому уху. Его пальцы, сжимая мои волосы, причиняют адскую боль, а свободной рукой он проводит по моим губам. Ласка, которая воспринимается как издевательство. — И я им очень — Ну как нет, — ухмыляется он, не отпуская мои волосы. — Титьки есть неплохие. Жопа упругая. Запустила ты себя, конечно… Лоска не хватает, да и девичьего распахнутого взгляда.

Слова хлещут, как плеть. Каждое — с ядом, с намерением уколоть глубже.

За его спиной бугаи продолжают методично переворачивать мою квартиру. Шкафы хлопают, посуда звенит, выдвижные ящики летят на пол. Дом, где я пыталась удержать остатки нормальной жизни, превращается в руины.

А я в этот момент обещаю себе: больше никогда. Никогда не останавливать машину ради чужой беды. Никогда не спасать богатых ублюдков, которые считают, что им всё дозволено.

— На разок сойдёшь, — продолжает он, наклоняясь ближе, и от запаха его парфюма и сигарет меня выворачивает. — Раздевайся.

— Зачем? — едва выдыхаю. Горло сжато, голос звучит хрипло, почти не моим.

— Будем проводить полный досмотр, — шепчет он, прижимаясь губами к уху так близко, что по коже бегут мурашки. Но это не те мурашки. Это холодный, животный страх. — Всех, так сказать, потаённых мест.

Мир сужается до его голоса, до боли в волосах и его пальцев на моих губах.

Внутри всё трещит. В голове гул — от ненависти, унижения, бессилия. Я хочу ударить его, закричать, выцарапать глаза. Но рядом — двое, которые могут в один момент переломить мне рёбра, если я только попробую сопротивляться.