ГЛАВА 4

Волна была выше мачты. Выше домов родного поселения. Выше всего, что Сольвейг видела в своей жизни. Черная, тяжелая, живая, она накрыла корабль, как медведь накрывает лапой зайца.

Мир перевернулся.

Вода заполнила рот, нос, уши. Она была ледяной - такой холодной, что тело перестало чувствовать боль. Только тьма. Только тишина. Только пузырьки воздуха, поднимающиеся вверх, туда, где больше не было света.

Сольвейг тонула.

И знала это. Чувствовала, как легкие горят, как сердце отбивает последние удары, как пустота внутри нее начинает расширяться, заполняясь водой, холодом, концом.

«Так вот как это бывает,» - подумала она, теряя сознание.

В последний миг, когда сознание уже ускользало, она вдруг отчётливо поняла одну вещь: она не боится смерти. Она боится только одного - так и не узнать, кто она на самом деле. Боится, что пустота внутри неё окажется единственной правдой, а зверь - просто сказкой, которую мать придумала, чтобы утешить никчёмную дочь.

А потом она увидела вспышку.

Тепло.

Оно пришло от груди, от амулета матери, костяной медведицы с тремя глазами. Медальон вспыхнул, согревая замерзшую плоть, разгоняя тьму, заставляя сердце биться снова.

И сквозь шум воды, сквозь боль, сквозь предсмертную тошноту Сольвейг услышала голос.

Глубокий. Хрипловатый. Мужской.

- Не смей умирать! Ты нужна мне.

Сольвейг не знала этот голос. Но тело знало - каждая клетка, каждый дюйм замерзшей кожи отозвались на него дрожью, которая не была страхом.

В этой дрожи было узнавание. Такое же, как если бы ты много лет ждала кого-то, кого никогда не видела, а потом вдруг услышала его шаги за дверью. Её душа - та самая, которую считали пустой - рванулась к этому голосу. Сольвейг не понимала этого, но чувствовала: здесь, на краю гибели, она нашла то, что искала всю жизнь. Или то, что искало её.

А потом тьма сомкнулась, и она провалилась в сон.

Ей снилось золото.

Живое, текучее, как мед на солнце. Оно стекало по стенам, по полу, по телу незнакомца, который стоял перед ней в тумане.

Девушка не видела лица - только плечи, широкие, как скалы; руки, сильные, с длинными пальцами; и грудь, покрытую шрамами.

Он был огромен, выше всех мужчин, которых она знала. И в нем было что-то звериное - в том, как он двигался, как дышал, как смотрел на нее глазами, скрытыми тенью.

Сольвейг смотрела на него и не могла отвести взгляд. Она чувствовала, как ее сердце начинает биться быстрее, как кровь приливает к щекам, как внутри нее разливается странное, доселе незнакомое тепло. Она не знала, кто это был, но она чувствовала, что он был ей близок. Что-то связывало их, что-то древнее, чем все законы и обычаи, чем все страхи и проклятия.

Он шагнул к ней. Его движения были плавными, текучими, как вода, и она чувствовала, как воздух вокруг него сгущается, становится плотнее, почти осязаемым. Он протянул руку, и его пальцы коснулись ее щеки.

- Кто ты? - хотела спросить Сольвейг, но губы не слушались.

Мужчина обнял ее. Золото текло по его телу, собираясь каплями на ключицах, на животе, на бедрах.

- Ты знаешь, - сказал он, и голос его был таким же, как там, в воде - низким, хрипловатым, от которого внутри все переворачивалось.

Девушка не знала. Но ее руки потянулись к нему сами, будто не слушаясь разума. Ладони легли ему на грудь - горячую, живую, с сердцем, которое билось так сильно, что удары отдавались в ее пальцах.

- Я ждал тебя, - прошептал незнакомец, наклоняясь.

Его дыхание коснулось ее щеки - теплое, с запахом меда и снега.

- Зачем? - выдохнула Сольвейг.

Мужчина не ответил. Вместо этого его губы нашли ее шею - нежно и трепетно.

Сольвейг выгнулась, впиваясь пальцами в его плечи. Золото текло по ней, по ее рукам, по груди, по животу, оставляя на коже теплые, пульсирующие следы. Девушка чувствовала его всего - огромного, сильного, опасного. Чувствовала, как руки мужчина скользят по ее спине, прижимая ближе, спускаются ниже, как его дыхание сбивается, как он дрожит - так же, как и она.

Она чувствовала его желание. И вместо страха внутри нее все вспыхнуло и потянулось ему навстречу. Ее пальцы пробежались по его волосам. Она хотела, чтобы он не останавливался. Хотела, чтобы этот сон длился вечно, чтобы золото текло по ним обоим, чтобы он вошёл в неё так же глубоко, как уже вошёл в её сердце.

- Проснись, - прошептал незнакомец вдруг, отстраняясь. - Проснись. Твой корабль утонул. Но у тебя еще есть шанс спастись.

Сольвейг хотела спросить, что это значит. Хотела схватить его за руку, удержать, заставить остаться.

Но мир поплыл, золото померкло, и мужчина растаял в тумане, оставив после себя только запах - меда, снега и чего-то еще, дикого, первобытного, звериного.

Девушка открыла глаза.

Над ней было небо - серое, низкое, с рваными облаками. Снег падал на лицо, таял на губах, смешиваясь с соленым привкусом морской воды.

Сольвейг лежала на песке. Черном, вулканическом, перемешанном со льдом. Вокруг - скалы, острые, как зубы, и море, которое все еще рычало, но уже не пыталось убить.

Она была одна.

Ни корабля. Ни людей. Ни криков.

Только ветер. Только холод. И странное, тянущее тепло между ног - там, где во сне прикасались руки незнакомца.

Сольвейг села, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Тело помнило его - каждое прикосновение, каждый вздох, каждую дрожь. Но разум отказывался верить.

- Это был просто сон, - сказала она вслух, и голос прозвучал хрипло, чуждо. - Просто сон перед смертью.

Но внутри нее - там, где раньше была только пустота - теперь пульсировало что-то живое. Что-то, похожее на желание и надежду.

Сольвейг не знала, кто он. Не знала, существует ли он на самом деле или был лишь видением, посланным умирающим мозгом.

Но она знала одно - они еще обязательно встретятся.

…Девушка брела по берегу как сомнамбула.

Ноги подкашивались, пальцы онемели от холода, а тонкая рубашка и мамина шуба - единственное, что осталось на ней после кораблекрушения - покрылись ледяной коркой, которая резала кожу при каждом движении. Ветер выл в скалах, бросая в лицо снег пополам с солью, и Сольвейг казалось, что она идет не по земле, а по дну ледяного моря, где нет ни жизни, ни надежды.

Амулет матери грел грудь - маленький, упрямый огонек среди всеобщей смерти, не давая окончательно замерзнуть. Она прижимала его ладонью, когда становилось совсем невыносимо, и шептала слова, которым мать научила ее в детстве. Слова, которые напоминали о доме.

Дом был далеко. Вернее, дома больше не было.

Вдруг Сольвейг заметила пещеру, в которой можно было укрыться, и направилась туда. Она даже не заметила, как перестала слышать море. Как ветер стих. Как мир замер в странном, напряженном ожидании.

А потом она почувствовала запах.