ГЛАВА 3

Сольвейг насторожилась. Ее сердце забилось быстрее. Она подняла голову и вгляделась в темноту, пытаясь разглядеть фигуру, которая появилась за решеткой. Там, в полумраке, стояла женщина. Ее лицо было скрыто под капюшоном из грубой шерсти, но Сольвейг узнала этот силуэт. Она знала его с самого рождения.

- Мама? - прошептала Сольвейг, и голос ее дрогнул.

Девушка подняла голову и увидела мать.

Мама стояла на пороге, кутаясь в темную шубу, с узелком в руках. Ее лицо было мокрым от слез - наконец-то она могла плакать, никто, кроме Сольвейг, не видел.

- Доченька, - прошептала она, падая на колени рядом и обнимая девушку - Прости меня. Прости.

- За что, мама? - голос Сольвейг был чужим, безжизненным.

- За то, что не смогла защитить. За то, что позволила ему… - Мать всхлипнула. - Я знала, что он не любит тебя. Знала, что он жестокий. Но твой отец… клану необходим этот союз. Он сказал, что так будет лучше для всех.

Она хотела еще что-то сказать, но замялась, и тогда Сольвейг поняла: мать пришла не только прощаться.

- Говори, - сказала Сольвейг. - Все равно хуже уже не будет.

Мать опустила взгляд. Пальцы ее теребили край шубы - нервно, мелко, словно она боялась говорить.

- Гудрун… - начала она и запнулась.

У Сольвейг похолодело внутри.

- Что с ней?

- С ней все хорошо, - быстро сказала мать. - Даже лучше, чем хорошо. Сегодня… сегодня, когда тебя увели, она вышла к алтарю.

- Зачем? - голос Сольвейг стал тихим, почти шепотом.

- Хакон… Он потребовал замену. Сказал, что союз между кланами должен состояться, и раз ты пустая, пусть твоя сестра займет твое место. Отец согласился.

Тишина. Такая плотная, что можно было резать ножом.

- И она согласилась? - спросила Сольвейг.

В голосе не было боли. Только холодное, ледяное любопытство. Она прикоснулась к бусинам браслета, который сестра надела на нее перед обрядом. Свадебный подарок.

- Она… - Мать замялась. - Ее зверь проснулся, Сольвейг. Прямо у алтаря. Большая медведица - сильная, красивая... Хакон… Он смотрел на нее так, как никогда не смотрел на тебя.

Мать замолчала. Потом добавила тихо, почти беззвучно:

- Сейчас они в его покоях. Она назвала его мужем.

Сольвейг зажмурилась.

Перед внутренним взором встала картина - Гудрун, которая смеялась и в шутку дразнила ее: «Какого красивого себе отхватила! Смотри - отобью!»

Сестра не шутила. Она ждала своего часа.

- Я не виню ее, - сказала Сольвейг, открывая глаза - Она сделала то, что сделала бы любая на ее месте.

- Но она предала тебя, - прошептала мать. - Мы все тебя предали.

- «Да, - подумала девушка- И теперь вы будете жить с этим!»

Но в слух ничего не сказала.

Мать зарыдала - уже не тихо, не стыдливо, а навзрыд, как баба у колодца. Она обняла дочь, прижала к себе, зашептала что-то бессвязное, просящее прощения, отчаянное.

Сольвейг не плакала. Она сидела в материнских объятиях, прямая, как кол, и смотрела в стену. Внутри, в ее душе, менялось - пустота наполнялась. черной, тягучей, как смола, решимостью.

«Хорошо, Гудрун, - подумала она. - Живи мою жизнь. Спи в моей постели. Зови его мужем. И будь счастлива!»

- И что теперь? - спросила Сольвейг вслух.

Мать отстранилась. Ее глаза - голубые, такие же, как у дочери - горели отчаянным огнем.

- Теперь ты будешь бороться, - сказала она твердо. - Ты не пустая.

- Тогда почему ритуал не сработал?

- Этого я не знаю... Но я носила тебя под сердцем, я чувствовала твоего зверя - он есть. Он просто спит. Слишком глубоко. Но на островах… на островах все может измениться.

Она развязала узелок. Внутри лежали: теплые шерстяные носки, краюха хлеба, горшочек с горячим мясным рагу, головка сыра, охотничий нож с костяной рукояткой и амулет - маленькая фигурка медведицы с тремя глазами.

- Это оберег моей матери, - сказала мама, надевая амулет на шею Сольвейг. - А до нее - ее матери. Он защитит тебя там, где я не смогу.

- Мама…

- Ничего не говори.

Мать поцеловала ее в лоб, и губы ее были горячими, солеными от слез.

- Ты вернешься. Я знаю. И когда ты вернешься, ты будешь сильнее всех их.

Она встала.

- А теперь поешь горяченького и отдыхай. Вот, укройся моей шубой. У тебя есть несколько часов до рассвета. Потом за тобой придут.

Мать еще раз быстро поцеловала дочь и убежала вся в слезах, не оглядываясь.

Сольвейг осталась одна.

Она поела, свернулась в клубочек на куче соломы, укрывшись теплой шубой, но так и не смогла заснуть. Лежала в темноте, прижимая к груди узелок, и впервые за этот долгий, страшный день почувствовала глухую, темную, древнюю злость, которая шевелилась в глубине пустоты, как спящий вулкан.

«Я вернусь», - подумала она, глядя на полоску рассвета, пробивающуюся сквозь щель в стене.

«И когда я вернусь, они пожалеют о том, что так обошлись со мной»

За дверью заскрежетал засов.

…Корабль пах смертью. Этот запах - ржавая вода, гнилые доски, чужая моча в углах трюма - въелся в ноздри Сольвейг еще на рассвете, когда ее бросили на дно рыбацкой посудины, даже не дав попрощаться с родными берегами. Она не видела, как тает в тумане поселок. Не видела, как мать стоит на причале, маленькая и одинокая. Не видела, как Гудрун, молодая жена Хакона, наблюдает из окна спальни - с облегчением или с болью, не важно.

Все это осталось там. На суше. В прошлой жизни.

Здесь, в трюме, была только тьма, вонь и мерный, убаюкивающий скрип досок.

Сольвейг закрыла глаза и попыталась ни о чем не думать. Не думать о том, что ее зверь не пробудился. Не думать о странных словах матери. Не думать о том, что сестра теперь спит в ее постели с ее женихом. Не думать о том, как холодна была сталь на наручниках, когда стража вела ее к причалу.

Не думать. Просто плыть.

Ночью внезапно налетел шторм - как все штормы на Севере, без предупреждения, без пощады.

Сначала поднялся ветер. Он налетел на корабль с такой силой, что паруса лопнули, как перетянутые струны, и мачта жалобно застонала, готовая рухнуть. Потом волны - черные, огромные, с белыми гребнями, похожие на лапы великанов, бьющих по днищу.

Корабль дернулся, завалился на бок, и раздались крики.

- Вода! Вода идет!

Сольвейг швырнуло в стену. Голова треснулась о дерево, перед глазами вспыхнули звезды. Кто-то наступил ей на руку, кто-то отпихнул, пробираясь к лестнице.

- Наверх! - раздался голос капитана - Все наверх! Корабль тонет!

Сольвейг не помнила, как выбралась на палубу. Помнила только холод - такой лютый, что он обжигал легкие, превращая каждый вдох в удар ножом в грудь. Ледяная вода хлестала по лицу.

А потом пришла волна.