ГЛАВА 5

Мускус. Кровь. Мед. Древняя сила, от которой волосы на затылке встали дыбом, а сердце пропустило удар. Девушка обернулась. Белый медведь стоял на вершине скалы, и восходящее солнце светило сквозь его шерсть, делая ее почти прозрачной, призрачной. Зверь был огромен - больше любого зверя, которого она видела. Больше, чем должны быть медведи. Больше, чем природа позволяла.

В его облике было что-то неправильное. Слишком прямые линии спины, слишком осмысленный наклон головы, слишком человеческие глаза - тёмные, глубокие, в которых плескалось что-то древнее и тоскливое. Сольвейг смотрела в них и чувствовала, как внутри неё, в той самой пустоте, что считалась проклятой, что-то вздрагивает и тянется навстречу. Словно эти глаза она уже видела. Словно этот запах - мускус, кровь, мёд - она уже вдыхала когда-то давно, в другой жизни, в другом сне.

Сольвейг замерла. Белые медведи смертельно опасны как для людей, так и для других медведей. Для всего живого. Её мать рассказывала ей о них в детстве. «Никогда не стой на пути белого медведя, дочка. Он не боится ничего. Он не убегает. Он идёт до конца - и убивает, потому что так велит ему кровь». Сольвейг помнила эти слова наизусть. И сейчас, глядя на огромную белую тушу, заслонившую небо, она понимала: мать была права. Но что-то внутри неё упрямо шептало другое: «Этот не убьёт».

Каждая клеточка её тела кричала: «Беги!» - но ноги приросли к земле, потому что другая часть её - та, глубокая, где спал зверь - шептала: «Стой. Это он.»

«Он? Кто - он?» Она не успела додумать. Медведь прыгнул. Огромная белая туча пронеслась в двух шагах, обдав её ветром и снегом, и приземлилась на берегу, перекрывая путь к отступлению. Зверь не нападал. Он просто стоял между ней и морем, огромный и опасный. И смотрел.

Сольвейг слышала его глубокое. И пахло от него не псиной и сырым мясом, как от обычных медведей, а тем самым мускусом, кровью и мёдом - запахом, который вскружил ей голову ещё на скале. Она вдруг поняла, что не боится. Нет, разум вопил об опасности, сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели. Но глубже страха, под ним, как под слоем льда, жило тёплое, спокойное знание: «Он не причинит мне вреда». И это знание было сильнее любого инстинкта.

Сольвейг попятилась. Медведь шагнул вперёд. Она - ещё шаг. Он - ещё. Так они двигались по берегу - она, дрожащая от холода и страха, и он, белый, безмолвный, неотвратимый, как сама смерть. А потом он потянулся к ней. Огромная, покрытая шрамами морда приблизилась к её руке, туда, где на запястье тускло блестел тонкий серебряный браслет - подарок Гудрун, который сестра надела ей перед самой церемонией, смеясь и целуя в щёку. «Чтобы ты меня не забыла» - сказала тогда Гудрун. Медведь чихнул. Громко, по-звериному, так что Сольвейг отшатнулась. А потом его зубы - огромные, белые, страшные - сомкнулись на браслете. Одним движением он сжал челюсти. Серебро хрустнуло, как сухая ветка. Браслет разорвался на две половинки, бусины упали в снег. Сольвейг смотрела на обломки, не веря своим глазам. Этот браслет был последним, что связывало её с сестрой. Последним подарком. Последним «прости» или «прощай» - она так и не поняла.

Горечь подступила к горлу от того, что этот зверь посмел коснуться того, что принадлежало только ей и сестре. Она хотела закричать, ударить его, оттолкнуть. Но вместо этого из её груди вырвался странный звук, почти рык. Медведь услышал его. И в его тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. Будто он ждал от неё именно этого - не покорности, а гнева.

Медведь поднял голову и посмотрел ей в глаза. Сольвейг хотела что-то сказать. Возразить. Закричать. Но мир поплыл перед глазами. Слабость, которую она сдерживала последние часы, навалилась разом - кораблекрушение, холод, отчаяние. Колени подогнулись. Она упала в снег. Но перед тем, как провалиться в темноту, она почувствовала, как огромное, тёплое тело прижимается к ней. Как медведь поддевает её мордой, переворачивает на спину, а потом осторожно, бережно берёт зубами за воротник рубашки и закидывает себе на спину. Сольвейг ощущала, как они поднимаются. Всё выше и выше, на скалу. Туда, откуда он пришёл. Снег холодил руки. Ветер выл в ушах. Но тепло - звериное, живое, пульсирующее - проникало сквозь ледяную корку рубашки, согревая, не давая умереть.

Она чувствовала, как под ней перекатываются мускулы медведя, как ритмично вздымаются его бока, как от его тела исходит жар. Сольвейг прижалась щекой к его шерсти. И сквозь сон, сквозь дремоту, сквозь провалы в темноту она слышала его мощное сердце, бьющееся в такт с её собственным. «Мы одно», - пронеслось в голове перед тем, как сознание окончательно угасло.

От мерного покачивания она задремала…

…Очнулась от тепла. Осмотревшись по сторонам, девушка поняла, что находится в огромной пещере. Каждый камень, каждый выступ её покрывали руны - вырезанные тысячу лет назад, затянутые льдом, но живые. Они пульсировали слабым голубоватым светом, когда ветер снаружи менял направление, и затихали, когда наступала тишина. Некоторые символы Сольвейг узнала - защита, граница, сон. Другие были чужими, древними, написанными на языке, который забыли даже старейшины.

Она попыталась сосредоточиться на одном из незнакомых символов - он был похож на перевёрнутую звезду, заключённую в круг, с тремя лучами, уходящими в разные стороны. Когда Сольвейг смотрела на него, внутри неё, там, где спал зверь, пробегала дрожь - не страх, а узнавание. Будто этот знак был вырезан на её собственной душе тысячи лет назад. Она коснулась его пальцем, и камень под рукой потеплел. Руны засветились ярче, а затем снова погасли, словно пробуждённые на миг и снова уснувшие.

В центре пещеры, прямо под естественным отверстием в своде, через которое падал лунный свет, лежал плоский камень - жертвенник. Тёмный, базальтовый, его поверхность хранила следы крови: старые, чёрные пятна, которые не смывались веками. На нём стояла каменная чаша, внутри которой до сих пор тлели угли - никто не разжигал их, но они горели, будто сам воздух пещеры был топливом для этого огня. Рядом лежали шкуры - волчьи, оленьи, чьи-то ещё - пахнущие дымом и зверем. Сольвейг лежала на них, прикрытая сверху тяжёлым и тёплым. Ещё одной шкурой? Она не поняла. Не было сил думать.

Рядом, у входа в пещеру, сидел он - белый медведь. Он не смотрел на неё, а глядел на выход, туда, где медленно угасал день и зажигались первые звёзды. Но его уши были повёрнуты в её сторону - слушали. Ждали.

Сольвейг наблюдала за ним из-под полуприкрытых век. Он казался неподвижным, как скала, но она видела, как под шкурой перекатываются мышцы, как его когти чуть сжимаются и разжимаются, как ноздри расширяются, вдыхая запах ночи. И вдруг она поняла, что он ждёт не просто её пробуждения. Он ждёт чего-то другого. Решения. Выбора. Она не знала, откуда взялась эта мысль, но она была твёрдой, как сталь.

Сольвейг попыталась сесть и не смогла. Тело отказывалось подчиняться - слишком долгий холод, слишком много потерь. И тут она почувствовала запах.

Сладкий. Медовый. Тёплый. Она повернула голову. Рядом, на плоском камне, лежало испускающее золотистый свет яблоко.