ГЛАВА 2

Ничего.

Пустота внутри девушки не шелохнулась. Она была такой же огромной, такой же черной, такой же молчаливой, как и всегда. Ни искры. Ни шороха. Ни намека на жизнь.

Сольвейг снова упала на колени.

Не потому, что так требовал обряд. А потому, что ноги перестали держать.

Она не плакала. Слез не было. Был только всепоглощающий холод, идущий изнутри, из самой этой проклятой пустоты, которая наконец победила.

Сольвейг смотрела на свои руки, лежащие на чёрном камне. Пальцы дрожали.

- Она пуста! - крикнул кто-то в тишине. - Никчемная!

Голос был женским, высоким и пронзительным. Сольвейг узнала его - это была ее соседка, мать четверых сыновей, толстая, краснолицая баба, которая всегда завидовала стройности и красоте дочерей вождя. Она никогда не любила Сольвейг. И сейчас в её крике слышалось неприкрытое злорадство.

«Пустая...»

Слово повисло в воздухе, как приговор. Оно полетело над головами, передаваясь из уст в уста, разрастаясь, как лесной пожар. Пуста. Пуста. Пуста. Никчемная. Ущербная. Ошибка природы.

Хакон шагнул вперёд.

Сольвейг не поднимала головы, но слышала его тяжелые шаги. Каждый шаг отдавался в её груди. Она знала эту походку: уверенную, несокрушимую, походку человека, который никогда не сомневался в своей правоте.

Он остановился прямо перед ней, заслоняя свет факелов.

- Посмотри на меня, - сказал он.

Девушка подняла голову.

Его лицо даже сейчас оставалось красивым. Тяжелая челюсть, высокий лоб, глаза цвета серого кремня.

- Ты обманула меня, - сказал Хакон тихо, но так, что слышали все. - Ты обманула мой клан. Ты обманула этих людей.

Он говорил, и Сольвейг видела, как бьется жилка на его виске. Она знала эту привычку - Хакон всегда злился, когда что-то шло не так, как он хотел.

- Я не… - начала она, но он перебил.

Его голос стал громче. Он хотел, чтобы его слышали все. Он хотел унизить ее прилюдно, растоптать, чтобы никто не сомневался: он, великий Хакон, не жертва обмана, а справедливый мститель.

- Ты обещала мне сильного зверя. Где он, Сольвейг?

Он наклонился, и его лицо оказалось в дюйме от её.

Она чувствовала его дыхание.

- Где твой медведь?

Девушка молчала. Что она могла сказать?

«Я искала его, Хакон. Я молилась духам, я приносила жертвы, я просыпалась в поту, думая, что слышу его дыхание…»

Но слова застряли в горле.

- Ты - пустой сосуд, - ответил жених за неё. - Бесплодная ветвь. Ошибка природы, которую твой отец должен был заметить, прежде чем связываться с моим родом.

Он выпрямился и отошёл на шаг. Сольвейг видела, как его плечи расправились, как он вскинул голову - победитель, свершивший правосудие. Он даже не обернулся на неё. Она перестала существовать для него в ту секунду, когда он произнёс эти слова.

Он повернулся к залу.

- Я, Хакон, наследник Южных Земель, отказываюсь от этой женщины.

Зал взорвался.

Гул голосов - удивлённых, возмущённых, злорадных - ударил в уши, как таран. Кто-то кричал, что это позор. Кто-то - что Хакон прав. Женщины закрывали лицо руками. Мужчины хватались за оружие. В задних рядах кто-то засвистел, кто-то захохотал. Дети, ничего не понимающие, тянули руки к матерям и плакали от общего напряжения.

Сольвейг слышала, как её имя повторяют снова и снова, но оно уже звучало иначе. Не «Сольвейг, невеста», не «Сольвейг, гордость рода». Просто «Сольвейг, та самая, без зверя». Имя, которое станет проклятием.

А Сольвейг стояла на коленях у алтаря и смотрела, как рушится мир.

Отец вышел вперёд. Его лицо было пепельно-серым.

Сольвейг впервые видела его таким. Всегда уверенный в себе вождь, который одним словом мог остановить драку, который никогда не повышал голоса на советах, - сейчас он выглядел старым и сломленным. Его плечи поникли, руки дрожали, и он то и дело проводил ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с него это выражение - стыд, горечь, унижение.

- Хакон, - сказал он, и голос его звучал так, будто он перекатывал во рту битое стекло. - Мы можем решить это иначе. Сольвейг - не единственная моя дочь. Если ты откажешься от неё, союз между нашими кланами…

Отец запнулся. Он посмотрел на Сольвейг - мельком, на одно мгновение - и в этом взгляде не было любви. Не было даже сожаления. Только вопрос: «Как ты могла так опозорить меня перед всеми?»

- Союз? - Хакон сухо засмеялся. - Какой союз, вождь? Твоя дочь не может родить наследника. И ты это видишь.

Он шагнул ближе к отцу, и Сольвейг увидела, как он сжал кулаки. Хакон был моложе, сильнее, и сейчас он явно наслаждался своей властью. «Всё кончено, - поняла она. - Отец не станет спорить. Он слишком горд, чтобы унижаться перед женихом, но слишком слаб, чтобы защитить меня».

Отец молчал. Он смотрел на дочь - и в его глазах Сольвейг увидела то, чего боялась больше всего.

Стыд.

- Что с ней делать? - раздалось из зала.

- Изгнать! - ответил другой голос, звучный и властный. Знахарь поднялся со своего места, опираясь на посох.

Старик приблизился к Камню. Его глаза, смотрели прямо на Сольвейг, и в них не было сочувствия.

- Так велит закон. Изгнать из семьи и клана, тогда младшая дочь сможет занять её место и союз будет заключён.

В зале пронёсся вздох. Кто-то одобрительно закивал, кто-то, наоборот, ахнул. Младшая дочь. Гудрун. Её сестра, её подруга, её вторая половинка. Гудрун с зелёными глазами, которая клялась, что никогда не предаст, которая смеялась и говорила «отобью», но только в шутку. Сольвейг попыталась найти её взглядом в толпе, но не увидела. Сестра исчезла. Или спряталась. Или просто не хотела смотреть на падение старшей.

- Отправить на Медвежьи острова, - добавил кто-то. - Пусть духи решают её судьбу.

Сольвейг в ужасе зажмурилась.

Медвежьи острова.

Она слышала о них с детства - место изгнания, место смерти, место, откуда не возвращаются.

Говорили, что там нет ни еды, ни крова, только лёд, скалы, ветер и одиночество, от которого сходят с ума.

Говорили, что духи островов пожирают души изгнанников.

Говорили, что даже самые сильные звери не выдерживают тамошней стужи, а уж такая как она - тем более.

Девушка открыла глаза и посмотрела на мать.

Мама стояла в первом ряду, прижимая ко рту платок. Её глаза были красными, но она не плакала. Женщины их рода не плакали на людях.

Сольвейг видела, как мать вцепилась в меховой воротник, как побелели костяшки ее пальцев. Она хотела бежать к дочери, хотела закричать, хотела разорвать круг и увести Сольвейг прочь. Но она осталась на месте. Потому что вождь сказал - а жена вождя не перечит мужу.

- Мама, помоги, - прошептала Сольвейг одними губами.

Мать едва заметно покачала головой.

«Ничего не могу сделать».

И тогда Сольвейг поняла окончательно: она одна. Совсем одна. Ни отец, ни мать, ни сестра, ни жених - никто не придёт к ней на помощь. Она была нужна, пока была полезна. Теперь она пустой сосуд, и её выливают, как прокисшее молоко.

- Решено, - голос отца прозвучал как удар грома.

Богдан поднял руку, и все умолкли. Сольвейг видела, как он переводит взгляд с неё на Хакона, с Хакон на старейшин, со старейшин на дверь - и нигде не задерживается.

- Сольвейг, отныне безродная, завтра на рассвете ты отправишься на Медвежьи острова. Да примут тебя духи.

Мир окончательно рухнул.

Чьи-то руки - грубые, чужие - схватили ее за плечи, подняли с колен. Свадебное платье волочилось по каменному полу, собирая пыль и солому. Кто-то плюнул ей под ноги.

Сольвейг не сопротивлялась.

Внутри нее по-прежнему было пусто.

На пороге, уже у выхода, девушка услышала голос Хакона, обращенный к ее отцу.

- Приведи свою младшую дочь, о великий и справедливый вождь. Дай мне жену с настоящим зверем. И я сочту условия договора выполненными.

Дверь закрылась.

…Та ночь длилась вечность.

Сольвейг бросили в подвал - холодный, сырой, пахнущий мышами и гнилой соломой.

Она сидела в углу, обхватив колени руками, и смотрела в стену.

Ни слез. Ни мыслей. Ни страха.

Только пустота.

В полночь дверь скрипнула.