Глава 3. Евгения

Бокал вина для сна явно был лишним, а иначе свой поступок я объяснить не смогу. Припереться на ночь глядя к новому соседу, чья внешность вызывает одновременно и интерес, и внутренний тревожный звоночек — ну, это же надо додуматься. Пойти к новому соседу с внешностью альфа-самца и повадками... ну, скажем, весьма настораживающими. Но нет, я как дура, пялюсь на его торс — напряжённый, рельефный, с тонкой полоской волос, уходящей вниз. Думаю: а такой ли он твёрдый, как в моих мыслях? И сразу хочется врезать себе по щеке.

Что за дурацкие фантазии? Что за дичь вообще творю?

Теперь этот небритый монстр вжимает меня в стену. Горячее дыхание щекочет шею. Он слишком близко. Гораздо ближе, чем должен быть любой мужчина, особенно — сосед.

Увидел бы меня сейчас бывший муж — тот самый, который до хрипоты кричал, что на такую зануду, как я, «ни у кого не встанет».

…Я ещё не успела понять, как оказалась так близко к нему, как он — вжался в меня всем телом, прижал к стене, и между нами не осталось воздуха.

Он пахнет спиртным, табаком, и чем-то странно возбуждающим — как пыль на горячей коже. Моя спина чувствует холод стены, но передняя часть тела — только его.

Он не спрашивает. Он берёт.

Рука — теплая, тяжёлая — вскользь касается шеи, скользит вниз, легко и дерзко, как будто всё это — уже его территория. Он опускает голову к моему уху, и я ощущаю, как по коже бегут мурашки, как будто всё тело только что ожило.

— Ты слишком вкусно пахнешь, — шепчет он, почти касаясь губами мочки уха.

Мозг орёт: нет, нельзя, останови это.

Тело шепчет: ещё.

Я вся — как натянутый нерв. В груди странно пульсирует. Сердце бьётся слишком быстро. Секунда — и его рука скользит по ключице, ловко проскальзывает под вырез пижамы. Пальцы тёплые, грубые, немного шершавые, и я вдруг понимаю, что стою, не двигаясь. Не отталкиваю. Позволяю.

Он касается круга кожи чуть выше груди, и это... подло, грязно, унизительно — и невыносимо приятно.

Я задыхаюсь. Челюсть сводит от злости и желания. Губы дрожат.

— Убирай руку, — говорю, но голос звучит хрипло. Неуверенно. Он ловит эту слабость, как охотник — запах крови.

— А если не хочу? — он смотрит на меня, прищурено, нахально. — Ты же не против, правда?

— Я… — я не могу говорить, не могу даже думать. Только ощущаю, как его пальцы продвигаются дальше. Он почти добрался до груди. Сантиметр. Полсантиметра.

Мои ладони наконец вспоминают, что можно толкнуть. Я упираюсь в его грудь — тёплую, твёрдую, как камень — но он не двигается.

Он сильнее. Тяжелее. Старше.

И в этой секунде — я чувствую себя не женщиной, а… объектом. Желанным. Живым. По-настоящему желанным впервые за долгие годы.

Это пугает. Это заводит. Это опасно.

Он пьян. И всё же чувствует мои слабости кожей.

— Ты ведь этого хочешь, — шепчет он. — Сама пришла. В полночь. Без стука.

Вот тут — я взрываюсь.

Бью коленом. Быстро, резко, по всем правилам выживания. Его лицо перекошено от боли — он сдавленно хрипит, и сгибается пополам.

— Нет, ты точно решила меня убить, — выдыхает, задыхаясь от боли, но с каким-то обиженным упрямством.

— Я защищаю свою половую неприкосновенность, — бросаю и шагаю к двери.

Внезапно он хватается за мою штанину.

— У меня кровь…

Я замираю. Это уже было, я уже велась на такое. Отец всегда говорил, что я слишком добрая.

— Где?

— Там… Придётся отсосать.

Молниеносно оборачиваюсь:

— Что?! Да как вы…

— Кровь отсосать, придурочная, — бормочет сквозь боль. И ухмыляется. Даже в таком состоянии.

Подонок. Хам. И... чёрт побери, харизматичный как сам дьявол.

Я закатываю глаза. Не могу поверить, что обсуждаю возможное кровотечение из области репродуктивных органов с соседом, который называет меня придурочной.

— Стас, что у тебя тут? — доносится из-за спины голос, и в коридоре появляется ещё один мужик — тоже подвыпивший, с замятой рубашкой и туповатой ухмылкой. За ним — женщина. И тут меня прошибает холодом. Сергеева. Мать одного из моих учеников. Леши.

Она краснеет как рак, пряча руки за спину, как будто это хоть что-то исправит.

— А что вы тут… — хрипит ее прокуренный голос.

— Пришла сообщить, что ваша вечеринка мешает мне спать. А завтра, как вы помните, контрольная по кровеносной системе. Не могли бы вы…

— Да, да, конечно! — торопливо говорит она, явно желая поскорее уйти. — Маша, Кира, мы уходим! Евгения Макаровна, я бы хотела вас…

— Я не обсуждаю с учениками и коллегами личную жизнь их родителей.

— Спасибо.

— В смысле, уходите? Что происходит?! — рявкает тот самый мужик, застёгивая рубашку на пузе. — Стас, уйми свою толстожопую соседку.

Удар по самолюбию — быстрый, жёсткий. Я сглатываю, но стараюсь не подать виду, как сильно мне обидно. Я же знаю, я не идеальна. У меня нет талии как у модели, ни длинных ног. Но не так же в лицо.

И тут Стас...

Он резко выпрямляется, продолжая держаться за промежность, и бьёт его в нос. Так сильно, что тот отлетает к стене.

Я шагаю назад, сердце стучит в горле, но внутри разливается странная приятная дрожь и внизу живота щекотит. И эту реакцию я при всём желании никогда не смогу объяснить научно. Потому что никто никогда из-за меня не дрался. Никогда. Ни в школе, ни в браке.

— Вали к жене, Олег. И правда поздно, — Стас смотрит исподлобья, словно зверь, защищающий территорию. А потом орет в сторону комнаты. — Гена, ты пил? Отвезешь этого придурка?

— Отвезу, — в дверях появляется третий. Взрослый, худой, в очках в тонкой оправе. Такие у нас в лаборатории сидели всегда. Он улыбается мне. — Простите грубость моего друга. У вас прекрасная…

— Съебитесь уже, — рявкает Стас, и голос у него тяжёлый, как ружьё на взводе.

Музыка, гремевшая минуту назад, вдруг превращается в глухую тишину. Мы остаёмся вдвоём в его узком, захламлённом коридоре. Теснота, полутени, воздух натянут как струна.

— Дайте угадаю, какой предмет вы ведёте, — он вытирает рукой лоб, и в его голосе появляется неожиданный интерес. Я уже почти вышла, но всё-таки оборачиваюсь. — Биологию.

Даже отвечать на это глупо.

— В следующий раз держите руки при себе. Иначе я и правда вызову участкового. Учитывая, откуда вы вернулись, не думаю, что вам нужны проблемы.

Он усмехается, словно мои угрозы его забавляют, чуть наклоняет голову.

— У меня теперь одна проблема, Евгения Макаровна. — Я прищуриваюсь. — Как бы побыстрее твоя шикарная задница оказалась на моём пострадавшем члене. Уверен, только это может его спасти после твоих побоев.

— Побоев… — Я стараюсь держать лицо. Не смеяться. Не краснеть.

Но губы всё равно предательски дрожат, и я спешно покидаю это логово уголовника, у которого всё слишком — взгляд, плечи, голос. Тело. У него охренеть какое тело. И пусть я даже подумать не могу о том, чтобы спасти его детородный орган, но момент удара буду не раз пересматривать в своей голове.