Глава 11. Стас

Женя уже ушла. Щёлкнула каблуками, будто хотела закрыть за собой утро — и меня вместе с ним. Я остался с Анной Николаевной, матерью Сергеева. Не то чтобы приятно. Скорее — раздражающе предсказуемо.

Она стоит возле калитки, будто ждёт пресс-конференции. Всё при ней: каблуки такие, что даже асфальт под ними вздрагивает, короткая юбка, вырез, в который ввалились бы и мораль, и совесть.

— Хотела поговорить об оценках сына, Сергеева Лёши, — говорит с улыбкой.

— Я работаю тут один день, — смотрю на неё без интереса. — Какие могут быть оценки?

— Будущие, — и делает шаг ближе, с тем самым бархатным полутоном, что продаёт и без слов. — Понимаете, как это для него важно.

— Для него, Сергеева, важно только одно — чтобы он не узнал, каким местом ты зарабатываешь. — Я поднимаю взгляд. — А для этого нужно хотя бы одеваться не как шлюха. И не клеиться ко всему, что имеет член.

Она распахивает накрашенные глаза. Оскорблённая невинность сменяется гневом.

— Да что ты вообще об этом знаешь? — шипит.

— Я? Очень много. — Не хочется лезть в эту грязь, но тут похоже никогда не отмыться. — Мне пришлось уйти из школы, потому что голые фотки моей матери были в каждом грёбаном телефоне. И плохое качество не спасло от шепота за спиной, от драк, от позора, от того, как жжёт в груди, когда на тебя смотрят и ухмыляются.

— Это было давно. — Она морщится. — Сейчас другое время. Люди иначе относятся. В Инстаграме сплошь такие. Это не стыдно.

— Ага. Если не стыдно, — я наклоняюсь ближе, — чего ж ты сыну не расскажешь? Не похвастаешь в родительском чате? Не скинешь ссылку на свою страничку? Услуги свои не предложишь.

— Пошёл ты! — выстреливает, разворачивается, но не уходит. Стоит. Плечи её дрожат, лицо чуть перекошено.

— Ничего не меняется, — бросаю в спину. — Как бы вы там ни боролись за права, баба с разбитой дыркой — всё равно шлюха. А мужик, который её трахает, — красавчик. Но парень у тебя отличный. Если не проебёшь — далеко пойдёт.

— Я твоего совета не спрашивала, — фыркает она, шагая вперед. — Я вообще его из школы заберу.

Она уходит, а я давлю на переносицу. Вроде все правильно сказал, а какую-то херню сделал. Сергеев может поступить в медицинский на бюджет. Смена школы в конце года ему вообще никуда не уперлась.

Иду в школу уже не в таком бодром настроении. Да и вспоминать мать не сильно хочется. Когда-то я ушёл из дома, так ни разу ей и не позвонив.

Поздоровался с вахтершей чекисткой и сразу направился в спортивный зал, возле которого уже столпились шестиклашки. Блин, даже старшаки не такие шумные.

— Ша, что разорались. Кто еще звук издаст, весь урок будет приседать.

Замолчали резко, позволяя мне протиснуться и открыть двери. Но нет, не все испугались, одна девочка подняла руку.

— А вы бандит? — спрашивает девочка с косичками.

— Почему ты так решила?

— Мама говорит, что все, у кого татуировки, — бандиты.

Я смотрю на неё и меня веселит узколобость, с которой ее воспитывают.

— Скажи маме, что даже не все, кто носят вагины, — женщины.

Она раскрывает рот, как будто я ей задал уравнение с тремя иксами.

Я чертыхаюсь мысленно. Ну ничего — школа на то и школа, чтобы узнавать много нового.

Крики, удары — спортзал дышит хаосом. Мячи скачут по полу, визг, чьи-то крики, звук, как кто-то врезался в стенку — обычный день в аду. Я стою у шведской, как на посту, почти начинаю кайфовать от предсказуемости этой детской бойни, когда вдруг…

Тук-тук-тук.

Каблуки. Не просто шаги — удары. Как пули по бетонной уверенности. Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Я поворачиваю голову, и вот она — Женя. Влетает, будто торнадо в красной шёлковой рубашке, под которой так аппетитно колышется грудь. Глаза сверкают. Щёки пылают, словно она идет не ко мне, а от меня после бурного куни.

— Что ты наговорил Сергеевой? — с порога. Голос острый как лезвие. — Я видела как вы разговаривали. Вы ругались.

— Следишь за мной.

— Я… Просто… Случайно. Послушай, она написала заявление на перевод. А мальчику, между прочим, нужно к экзаменам готовиться.

Я будто ощущаю, как воздух сгустился. Дети притихли. Кто-то даже мяч зажал в руках, будто мы тут на допросе, а не на физре.

— Ну что застыли? — бросаю в зал, глядя не на неё, а мимо. — Продолжаем кидаться мячами в друг друга.

— Вы наверное хотели сказать друг другу?

— Нет, я всегда говорю, что думаю. Задача — уворачиваться. Это навык, который реально спасает в жизни. Особенно, если рядом такие, как ты.

Женя подходит ближе. Слишком близко. Запах духов бьёт в нос. Что-то свежее, но с перцем — как сама.

— Может, не стоит применять криминальный опыт в работе с детьми? — ядовито бросает, а я смотрю на полные губы, на линию подбородка и венку, которая бьется в бешеном ритме, вызывая острое желание выставить шестой «Б» и привязать ее скакалкой к лестнице.

— О, детка. Если бы я действительно применял криминальный опыт, девочки бы уже умели выбивать коленные чашечки, а мальчики — сваливать от ментов через забор с рюкзаком на спине. А пока я просто сдерживаюсь. — Молчу, смотрю прямо в глаза. — Из последних сил. Чтобы не забить этот год одной самодовольной училке.

Её губы дрожат. Она не привыкла, что с ней так. Не привыкла — и бесится от этого. Щёки заливаются краской. Тон становится стальным:

— С вами невозможно разговаривать. Делайте что хотите, но пусть Сергеева заберёт заявление. Лёша должен учиться у нас.

Я молчу. Секунду. Две. Она уже повернулась, а я выстреливаю:

— Переспать с ней?

Резко. Грязно. Намеренно.

— Что?! — она оборачивается с такой скоростью, будто я её ударил.

Я наклоняюсь ближе, почти касаясь щекой её виска. Говорю тихо, тёплым, спокойным голосом — как будто признаюсь в любви.

— Она очень хотела со мной потрахаться. Но я — верный бабник. Сначала тебя завалю, потом уже к остальным.