5. Мирослава

Я летела домой быстрее, чем на гонках.

Не потому что боялась опоздать, просто не хотела встречать рассвет на дороге. В это время охрана у ворот начинала просыпаться окончательно, и мне очень не хотелось объяснять Петровичу, почему дочь Фёдора Ярыгина возвращается домой в такое время.

Всё ещё не верилось, что я уделала Максима Гончарова.

Непобедимого. Самоуверенного. Слишком красивого и смелого для обычного мужчины.

Я притормозила за квартал до дома, сняла шлем и спрятала его в багажник маленького хэтчбека Вари. Машину подруга оставила мне у старого торгового центра, а сама уехала с каким-то музыкантом, потому что у Вари вся жизнь строилась по принципу: «если парень с гитарой – в постели он бог».

Я переоделась прямо в машине. Сняла защитную куртку. Стянула перчатки. Засунула мотоботы под сиденье. Натянула худи, джинсовку и кроссовки. В зеркале на меня смотрела вполне приличная студентка модного университета. Ну, если не считать горящих глаз и улыбки, которую невозможно было убрать даже усилием воли.

Я снова вспомнила, как финишная черта мелькнула под колёсами. Как красный байк Максима остался на полкорпуса позади. Как толпа орала мне, чествуя, поздравляя, восхищаясь.

Как он подъехал ко мне. Злой. Красивый. Опасный. И до невозможности сексуальный.

– Хорошо гоняешь, – сказал он.

А я едва не рассмеялась ему в лицо.

Конечно, хорошо. Меня учил дядя Лёва. Брат мамы. Профессиональный гонщик и каскадёр, человек с вечными синяками, сломанным носом и привычкой говорить: «Если падаешь, делай это красиво, чтобы потом не было стыдно». Отец до сих пор считал, что дядя засрал мне мозги, а я считала иначе. Он подарил мне свободу и уверенность в себе.

Первый раз он посадил меня на маленький кроссовый мотоцикл, когда мне было одиннадцать. Я тогда ревела в три ручья, потому что панически боялась упасть. Дядя Лёва сказал:

– Если боишься упасть – упади и больше не бойся.

Несколько падений, и страх действительно притупился.

Мама ругалась. Отец грозился подать на него в суд. А я через неделю уже гоняла по дачному полю так, что соседская коза три дня отказывалась выходить из сарая. Дядя Лёва погиб год назад. Разбился на съёмках. Отец тогда сказал:

– Вот видишь, чем заканчиваются идиотские увлечения?

А я тогда впервые поняла, что взрослые иногда говорят самые жестокие вещи, когда им больно. После смерти дяди мне запретили всё: мотоциклы, гонки, любые компании, где были «сомнительные личности». Правда, отец не учёл одного. Если человеку что-то запрещать достаточно долго, запрет начинает пахнуть не опасностью, а приглашением.

Дядя Лёва не просто научил меня гонять на байке, он выработал во мне привычку преодолевать трудности и страхи "на характере".

Я подъехала к воротам. Охранник приподнял брови.

– Мирослава Фёдоровна…

– Доброе утро, Петрович.

– Уже утро, да.

– Вот и я о том же.

Он посмотрел на часы. Потом на меня. Потом снова на часы.

– Фёдор Андреевич не спит.

Прекрасно. Просто зашибись!

– Сильно не спит?

– Вообще не спит.

– Петрович, ты мог бы сказать, что я приехала в час ночи?

– Камеры, Мирослава Фёдоровна.

– Предатели.

– Меры безопасности.

– Одно и то же.

Он открыл ворота и проводил меня взглядом с таким сочувствием, будто я ехала не домой, а на казнь. Впрочем, разница была небольшая.

Дом светился почти всеми окнами. Это значило, что отец не просто не спит. Он бесится. Я припарковала машину подруги у бокового входа и ещё минуту посидела внутри. Можно было сейчас включить заднюю и уехать. Куда угодно. На трассу. К Варе. В другой город. К самому чёрту. Но отец всё равно нашёл бы. Фёдор Ярыгин умел находить людей. Особенно когда эти люди были его единственной дочерью и главным источником седых волос.

Я вышла из машины, захлопнула дверь и направилась к дому.

В холле уже пахло "керосином". Отец стоял у лестницы в тёмных брюках и рубашке с закатанными рукавами. Лицо жёсткое. Челюсть сжата. В руке телефон. Я видела, как побелели костяшки его пальцев.

– Где ты была?

Без «доброе утро». Без «жива?». Сразу допрос.

– У Вари.

– Не ври.

– Пап…

– Не ври, я сказал!

Я остановилась в трёх шагах от него. Воздух между нами стал тягучим, как патока. Я чувствовала запах его одеколона, который он всегда использовал перед важными встречами. Значит, он действительно не спал. Не пытался уснуть. Просто ждал.

– Я была у Вари.

– Варвара сейчас в клубе на набережной. Водитель её отца уже доложил.

Вот же гадство. Варя, конечно, подруга любимая, но алиби из неё было примерно как зонтик из салфетки.

– Значит, сначала была у Вари, потом она уехала.

– А ты?

– А я осталась.

– Где?

– У её знакомых.

– Каких знакомых?

– Пап, мне двадцать два!

– И что?

– То, что я не обязана отчитываться за каждый пук.

Он резко шагнул ко мне. Я видела, как дергается вена у его виска – всегда так было, когда он пытался сдержать крик.

– Пока ты живёшь в моём доме и носишь мою фамилию, обязана!

Меня кольнуло. Вот это он умел. Не кричать. Не хлопать дверями. Просто подбирать слова так, чтобы я сразу чувствовала себя не человеком, а пунктом в его расписании.

– Может, мне тогда бейджик повесить? – спросила я, чувствуя, как внутри закипает злость. – «Собственность Фёдора Ярыгина. Не трогать. Не выпускать. Не смотреть в её сторону».

– Не шути так.

– А что мне делать? Плакать?

– Ты даже не понимаешь, чем рискуешь.

– Ночёвкой дома?

– Жизнью.

Я закатила глаза. Он это заметил. Конечно, заметил. От него ничего не ускользало.

– Мирослава.

Когда отец произносил моё имя полностью, ничего хорошего это не значило. Только то, что сейчас он скажет что-то, что заставит меня хотеть оказаться подальше отсюда.

– Ты думаешь, я просто так усилил охрану?

– Я думаю, ты усиливаешь охрану каждый раз, когда у тебя плохие рейтинги.

Он побледнел от злости. Я видела, как кровь отлила от его лица, оставляя кожу серой, почти прозрачной.

– Не смей.

– А ты не смей превращать мою жизнь в тюрьму.

– Я защищаю тебя.

– От кого? От воздуха? От друзей? От того, что мне может понравиться кто-то без личного водителя?

– От людей, которые не станут спрашивать твоего согласия.

Я замолчала. В его голосе было что-то такое, что на секунду сбило мой запал. Не обычная отцовская ярость. Не политика. Страх. Настоящий. Он редко его показывал. Почти никогда.

– Что происходит? – спросила я уже тише.

Отец отвернулся. Я увидела, как дрогнули его плечи. На секунду он стал не бизнесменом, не депутатом, а просто мужчиной, который боится за своего ребёнка.