2. Максим

Через час мы уже грузили улики. Солнце поднялось выше, и воздух стал теплее. Возле машины меня ждал Саня Русаков – друг, напарник, братишка.

Человек, который почему-то до сих пор не устал воспитывать меня. Он протянул бутылку воды.

– Держи.

Я выпил почти половину залпом, чувствуя, как вода обжигает горло.

– Спасибо.

– Слушай, Макс… – начал он, и я сразу понял, что сейчас начнётся.

– Уже не нравится начало, – перебил я.

– Потому что знаешь, о чём я.

– Догадываюсь, – вздохнул я.

Он опёрся плечом о машину, и его лицо стало серьёзным.

– Ты мог отказаться.

– От чего? – переспросил я, хотя знал ответ.

– От этого выезда, – сказал он, пристально глядя мне в глаза.

– Не мог, – ответил я твёрдо.

– Мог, блять, – настаивал он.

– Нет, – сказал я, чувствуя, как раздражение начинает закипать внутри.

Саня покачал головой, и я увидел в его глазах ту самую смесь страха и любви, которую чувствуют близкие люди, когда смотрят на самоубийц.

– Когда-нибудь ты, сука, всё-таки доиграешься.

– Пока везёт, – усмехнулся я, пытаясь разрядить обстановку. – Не ссы.

– Ты специально лезешь туда, где опаснее, – сказал он, почти выплёвывая слова.

– Да просто работа такая, – ответил я, но голос дрогнул.

– Нет, Макс. Работа – это обезвредить бомбу. А не ползти к ней первым, когда есть робот, – сказал он, и его слова ударили меня, как смачный подзатыльник от бати.

– Робот не всегда справляется, – возразил я, хотя сам знал, что это отговорка.

– Иногда справляется! – почти закричал Саша.

– Иногда нет! – ответил я, повышая голос.

Он тяжело выдохнул, и я увидел, как его плечи поникли.

– Вот поэтому Яна постоянно переживает за тебя.

Я усмехнулся, но это была горькая усмешка.

– Лучше пусть за тебя переживает. Это не я же ей ребёнка заделал?

Лицо Сани сразу изменилось. Он улыбнулся так, как умеют только будущие отцы. Светло, тепло, почти по-детски.

– Шестнадцать недель уже.

– Поздравляю ещё раз, – сказал я, и в голосе послышалось что-то похожее на зависть.

– Спасибо, – ответил он.

Повисла короткая пауза. Я смотрел на небо, яркое, безоблачное, но ощущение тяжести не проходило.

– Знаешь… – сказал он тише. – Когда понимаешь, что скоро станешь отцом, начинаешь иначе смотреть на жизнь.

– Верю, – сказал я, но это прозвучало фальшиво.

– Нет, не веришь, – заметил он.

– Не верю, – признался я.

– А зря, – сказал он, и в голосе послышалась усталость. Он внимательно посмотрел на меня, и я отвёл взгляд. – Ты ведь живёшь так, будто завтра не существует.

Я закрутил крышку бутылки, чувствуя, как пластик нагревается от моих пальцев, и достал сигареты.

– Потому что его может не быть.

– И не все после смены едут искать приключения, – сказал он, и я почувствовал, что он знает о моём плане на вечер.

Я сделал максимально невинное лицо.

– Это ты сейчас о чём?

– О том самом нелегальном мототреке, куда ты повадился ездить, – сказал он, и в его голосе звучал металл.

– А-а… – протянул я.

– Даже не думай мне пиздеть, – сказал он.

– Не буду, папуль, – вздохнул я.

– Ты просто долбанный псих, – сказал он, качая головой.

– Знаю, – усмехнулся я, закуривая.

– Когда-нибудь ты разъебёшься к хуям собачим, – сказал он, и в его голосе послышалась боль.

– Кто сдох – тот лох и кататься завтра не поедет, – ответил я самой популярной байкерской поговоркой.

– И тебя это вообще не пугает? – спросил он, и его глаза искали ответ.

Я посмотрел на ясное летнее небо.

– Нет, – сказал я, и это была правда.

– Почему? – спросил он.

Ответ пришёл сам собой, как будто он всегда жил у меня в груди.

– Потому что живым я чувствую себя только на скорости, – сказал я.

Сашка тихо выругался.

– Лечиться тебе надо.

– Поздно, – ответил я.

– Яна права. Тебя спасёт только какая-нибудь упрямая женщина, – сказал он, и в голосе послышалась надежда.

Я рассмеялся.

– Думаешь, есть шанс, что Марго Робби на меня западёт?

– Знаешь что, Макс? Иди к чёрту!

К полуночи город окончательно проснулся для другой жизни. Той, о которой знал не каждый смертный. Заброшенная промзона за кольцевой дорогой гудела десятками моторов. Запах бензина смешивался с запахом асфальта. Музыка долбила так, что вибрировали рёбра. Толпа уже окружила стартовую площадку. Кто-то принимал ставки, кто-то спорил, кто-то клеил тёлок, фотографировавшихся возле спортбайков.

Я медленно въехал на площадку. Мою красную «Хонду», которую я сам собирал по запчастям больше года сразу узнали. В свете фар и прожекторов мой мотоцикл казался диким зверем, готовым сорваться с цепи.

– Гончаров приехал! – крикнул кто-то из толпы.

– Сегодня всем пиздец! – заорал другой.

– Макс, покажи класс! – донеслось откуда-то сбоку.

Я снял шлем и кивнул знакомым. Адреналин уже медленно разливался по крови, как яд, который с каждым глотком становился слаще. Вот теперь день действительно начинался. Здесь не было бомб, не было смертельных ловушек. Только асфальт, ветер и скорость – настоящая жизнь.

Но через несколько секунд шум неожиданно изменился. Люди расступались, освобождая дорогу ещё одному мотоциклу. Чёрный спортбайк плавно подкатил к линии старта. Водитель был полностью в экипировке: чёрный шлем с зеркальным визором, ни одного открытого участка кожи, никаких фенек, никаких номеров. Полный аноним. Он остановился рядом со мной. И, не поворачивая головы, дважды коротко ударил по газу. Будто бросал нам всем вызов.

Я невольно оскалился. Кровь закипела быстрее, сердце забилось в такт с рёвом мотора. Кто бы это ни был, он знал, что делает. И он знал, что я не отступлю.

– Ну что ж… Посмотрим, кто ты, на хрен, такой, – прошептал я, надевая шлем.

Я чувствовал, как каждая клетка моего тела вибрирует в унисон с мотоциклом. Ветер, который скоро станет моим единственным союзником, уже касался кожи, обещая свободу. Я знал, что этот заезд может стать моим последним. Но именно это знание делало меня живым.