Глава 4

Кожаные сиденья мягко обнимают тело, запах дорогого салона мешается с ароматом самого Гавра.

— Непозволительная расточительность — иметь такую машину, когда можно отдать деньги нуждающимся, — стараюсь вернуть себе привычную маску праведности.

— Тогда почему ты все еще носишь свою косу до пояса? — парирует он, даже не оборачиваясь. — Представляешь, сколько детей нуждаются в париках?

Брат прыскает со смеху, а я снова поджимаю губы. Мне его просто не переспорить. На каждый мой комментарий он обязательно найдет ответ — ядовитый, точный, бьющий в самую цель.

И что за имя такое — Гавр? Ну точно не русское. И сам он... в нем есть что-то первобытное. Эти его раскосые, по-восточному глубокие глаза, смугловатая кожа, тронутая вечным загаром, и невероятная ширина плеч, которая, кажется, еле влезает в сиденье его же машины. Он выглядит здесь как лев в клетке, которую сам же себе и купил.

— Гавр, так что насчет нашего дела? — вдруг спрашивает Ваня, подавшись вперед. — Ты дашь мне работу? И жилье. Я знаю, что тебе нужны крепкие парни.

— Только когда стукнет восемнадцать, сразу же, — Гавр настраивает зеркало заднего вида так, чтобы поймать мой взгляд. — И для твоей сестры работа найдется.

Я тут же отсаживаюсь к самой дверце, почти вжимаясь в стекло, чтобы не смотреть в его порочные глаза, в которых, клянусь, пляшут настоящие языки пламени, лижущие самые сокровенные, неназываемые места в моей душе.

— А тональник тебе зачем? Ты вроде не красишься, — вдруг спрашивает он, заметив нашу предыдущую перепалку.

— Ване надо синяк замазать, чтобы отец не заметил.

— Это просто синяк, — Гавр пожимает плечами, и его мышцы перекатываются под тонкой тканью футболки. — Любой отец будет рад, что сын выглядит не как девчонка.

— Не знаю, что за варвары воспитывали тебя, — огрызаюсь я, — но у нас пристойная семья, в которой не принято размахивать кулаками.

— Из разряда «подставь вторую щеку»? — в его голосе слышится откровенная насмешка.

— Именно!

Гавр резко тормозит на светофоре и поворачивается ко мне всем корпусом. Его взгляд становится тяжелым, почти осязаемым.

— То есть, если я выебу твою пизденку, ты великодушно подставишь мне задницу?

Мир вокруг рушится. Эти слова — грязные, страшные, бьют наотмашь.

— Аа-а-а! — вскрикиваю я, закрывая уши ладонями и зажмуриваясь до цветных пятен перед глазами. — Я даже слышать это не буду! Закрой рот!

Как можно так выражаться? Как можно так думать! Сердце колотится где-то в горле, а перед глазами все еще стоит его насмешливое, порочное лицо.

Это какой-то кошмар. Слова этого грешника не выходят из головы, крутятся цветной каруселью, брызгая в меня кипящей адской лавой. Брат что-то попытался ему высказать, но как только Гавр этот посмотрел на него, тот тут же умолк, о чем сейчас вот извинялся, пока мазала его тональником.

— Блин, я хотел ему сказать. Он порой берегов не видит. Извини, Луш.

Я быстро перевожу взгляд на его глаза, потом снова на место, которое замазываю. До сих пор не по себе от того, как этот, слово рвется в мыслях, но я не могу даже тут его произнесли, невоспитанный мужчина все перевернул. С таким бесполезно разговаривать, доказывать, такие люди просто не способны верить во что-то хорошее и доброе. Они чистое зло. И от них нужно держаться подальше. И мне. И Ване.

— Хорошо, я прошу тебя, если ты пообещаешь больше не связываться с этим человеком.

— Ой, Луш, может ты и хочешь всю жизнь с этими психами жить, а я хочу по-другому.

— Ты уже пытался сбежать. Забыл, чем это кончилось.

— Если бы ты меня поддержала.

— Мне тоже тогда досталось! Как ты не понимаешь. Как только Афанасий приедет, я заберу тебя в свой дом.

— А почему ты думаешь, что там будет иначе.

— Потому что Афанасий хороший. Он никогда бы не стал вести себя как отец.

— Ну — ну, ты же так хорошо его знаешь.

— Знаю, не спорь. И о родителях не говори плохо, боженька все слышит.

— Да плевать твоему боженьке на тебя, меня и всех.

— Перестань! Отец учит нас, делает нас хорошими, богобоязненными. И это лучше, чем жить и думать, как этот твой Гавр. Все, иди, у меня технология через пять минут. Ваня! — торможу его, закрываю тональный крем. – Пообещай мне.

— Нет, Луш. У тебя свой путь, у меня свой.

Он уходит, а я вздыхаю, возвращаюсь в аудиторию и отдаю крем одногруппнице Малаховой Светлане. Она забирает, бросает в сумку.

— Ты вроде не красишься, тебе зачем?

— Да брат на кулак чей-то напоролся. А наши родители не терпят рукоприкладства.

Она удивленно задирает брови, но ничего не говорит. Я прекрасно знаю, что думают обо мне девчонки в группе. Чокнутая монашка. Странная святоша. Чопорная зубрила. Но меня это не обижает. Это все скорее комплименты. Всяко лучше, чем блудница, как порой называет отец женщин, которые с ним работают.

Я возвращаюсь к своему столу, делаю наброски нового платья с воротником.

— Лукерья, это творческое задание. Попробуйте придумать что-то новое, а не то, в чем постоянно ходите сами.

Девушки все смеются, а Анна Сергеевна идет дальше. Я поджимаю губы, но обижаться грешно на учителя, поэтому глотаю слезы и рисую другое платье. Легкое, воздушное, такое, какое бы хотела надеть на собственное венчание. Только рисунок выбираю цветочный.

— Вау, Куликова, это отпад. Девочки, смотрите! — она выдирает у меня листок, и они все смотрят.

— А наша монашка то с червоточиной. Ты посмотри какие лямки.

— Куликова, а в таком в монастырь пустят?

— Ее папаша, наверное, упадет в обморок, если увидит.

— Отдайте, пожалуйста, отдайте…

— А мне такое сошьешь?

— Такое для лишения девственности самое то, — продолжают они галдеть, а я не выдерживаю. Собираю сумку, нитки, обрезки и убегаю, оставляя платье мечты на бумаге в их руках.

Выбегаю на улицу, сажусь на скамейку и достаю пирожок, которые готовит мама. Он без соли, без сахара, но чтобы утолить голод самое то. А еще, чтобы заглушить внезапно обжигающую обиду. Такое ощущение, что они не рисунок мой обсмеяли, а просто раздели меня там.

Тут рядом раздается аппетитный запах чего-то приятно соленного, с приправами с нотками мяса. Я сглатываю, поворачиваю и застываю, замечая рядом того самого Гавра, аппетитно жующего шаурму.