Глава 5

Он делает вид, что не замечает меня, а я пялюсь на то, как капля соуса стекает по его подбородку. Он тут же ловит ее салфеткой.

— О, святоша. Преследуешь меня? Все-таки хочешь подставить вторую щеку? Или получить в щеку?

Я резко встаю, роняя контейнер с пирожками. Это становится последней каплей и слезы сами градом начинают падать на пол. Я сажусь на корточки, пытаюсь все собрать. Но вдруг один пинок и все пирожки вместе с контейнером улетают в траву, тут же привлекая стаю голубей.

— Зачем вы так! Что вам от меня нужно!

— Ничего, развлекаюсь просто. Да не ной, на, съешь это.

— Я не буду это есть. И с вами я не буду разговаривать! Вы дьявол, и пришли, чтобы искусить меня на грех!

— А я смотрю ты много обо мне думаешь. А прошли всего сутки.

— Знаете, что?!

— Да, да, еще одно плохое слово. Я записываю…

— Вы грешник, вот.

— Это даже не обидно, скорее комплимент. Откуси, — протягивает он шаурму. – Это вкусно. Я уже наелся и собираюсь выкинуть.

Выкинуть? Да как у него рука поднимется?

Запас просто божественный, такой, что живот некультурно урчит. Но ведь это еда? Любая еда священна и ею не стоит пренебрегать.

Я уже почти открываю рот, чтобы откусить, но тут же поднимаю глаза и вижу дьявольский блеск в его зрачках.

— Знаете, давайте я лучше отнесу в храм. Тут недалеко, — просто забираю у него фаст – фуд, заворачиваю в пакет и убираю в сумку. Он так и стоит с открытым ртом.

— Тут еще кто кого искушает.

— Где твой храм, давай подвезу.

— Хорошо, но сначала вы скажите правду.

— Правду?

— Что вам от меня нужно.

— А тут смотря что ты хочешь услышать. Могу сказать, что влюбился, хочу жениться, завести детей и быть верным мужем. — Я раскрываю глаза от удивления, кажется переставая дышать. Он же шутит. Точно шутит. А даже если бы не шутил, то я никогда соглашусь связать свою жизнь с таким, как он. – Но я не буду оскорблять твой светлый ум ложью. Скажу правду… Я очень хочу узнать, как быстро я смогу превратить монашку В шлюшку.

Я резко шагаю назад.

От ужаса его слов и помыслов тело покрывается мурашками, жаром, дыхание перехватывает.

Я резко разворачиваюсь и просто бегу. Бегу куда глядят глаза, словно за мной гонится трехглавый пес дьявола, готовый вот — вот меня сожрать.

И я оказываюсь права.

Черная как колесница машина ловко перерывает мне ход, нагло заезжая на тротуар.

Я хочу рвануть в другую сторону, но Гавр хватает меня за руки. Я отбиваюсь.

— Отпусти! Не смей меня касаться.

— Ты грешница, — говорит он без улыбки, почти зловеще.

— Не правда!

— Ты мне соврала, ты сказала, что сядешь в машину, если я скажу, что мне от тебя нужно. Или я ослышался?

— Ты… вы… — У меня просто не было слов, чтобы описать всю степень его наглости. Как он смеет меня обвинять во лжи после того, что сказал. – Вы угрожаете моей чести.

— Согласен, — не отрицает он. – Но ты пообещала сесть в мою машину. Если хочешь соврать, я не против, но тогда никакая ты не православная.

— Я православная! — почти кричу и иду садится в его машину назло всем, снова погружаясь в прохладу и приятные нотки лимона и кожи. Я втягиваю их с восторгом, который не должны испытывать. Но как только Гавр садится в машину, сразу отворачиваюсь.

Он молча съезжает с тротуара, на проезжую часть и едет в стороны монастыря.

— Ты должна достойно принять то испытание, которое приготовил тебе Бог в моем лице. Представляешь, как ты будешь собой гордиться, если сможешь устоять передо мной.

— Моя вера сильнее грязного вожделения.

— То есть ты признаешь, что я вызываю у тебя вожделение? — смеется он, быстро поворачиваясь ко мне лицом, пока мы стоим на светофоре.

Я замолкаю, продолжаю смотреть на дорогу, но чувствую как его глаза скользят по моему телу, сжатым плотно коленкам, ладоням, что держат сумку и лицу, по которому пятнами идет румянец.

— Смотрите на дорогу.

– Красивая, ты Лушка.

Мне никто никогда не говорили таких слов. Никто никогда не смотрел на меня вот так. Прямо, открыто, нагло, не боясь нарваться на гнев отца и попасть в дьявольский котел.

Я никогда особенно не задумывалась о своей внешности. Зеркало у нас только в ванной, очень маленькое, чтобы было видно чистое лицо или нет. Афанасию я нравлюсь за хозяйственность и благочестивость, но он тоже никогда не делал комплиментов моей внешности.

Остальные мужчины даже не смотрели в мою сторону, потому что закрытые платья и тугая коса дают понять, что я не доступна. И только Гавр словно не обращает на меня внимание. Смотрит так, словно я сижу перед ним в том самом платье, которое совсем недавно нарисовала.

— Там зеленый, — говорю я тихо, стараясь не выдавать волнения, которое вызвало такое простое слово. Я и правда красивая? Мне казалось, что красота только в душе. И если так, то я красивая, а внешность значения не имеет. А сам Гавр. Он тоже, если смотреть на внешность, привлекает внимание. Он прав, это испытание и моя задача пройти его достойно. Не поддаваться на провокации, не искать его общества, не отвечать на замечания,

Вот и храм. Я тороплюсь покинуть его общество, отдать шаурму нуждающимся и пойти в храм, чтобы помощь отцу Сергию, отцу Афанасия.

— Дядя Гавр! — слышу голос ребенка.

И вот Гавр берет на руки мальчика лет пяти, кружа его и щелкая по носу.

Я торможу возле ворот, подглядывая за тем, как к моему соседу подходит супружеская пара.

Мужчина с короткой стрижкой в спортивном костюме жмет ему руку и хлопает по спине. Женщина в простом платье хочет обнять, но муж не дает. И это правильно. Не положено жене чужого мужчину трогать.

Я не могу оторвать взгляд от того, как рад мальчишка видеть Гавра. Неужели в нем есть хоть что-то хорошее? Ведь от того, что извергает его грязный рот все невинные должны бежать от него. Но мальчик не боится. Они все идут в храм, и я спешу зайти сама, успевая накинуть на голову платок.

У входа крещусь, покупаю свечку, чтобы поставить за здоровье Афанасия.