Глава 3

А еще меня мучает тот факт, что я так и не сказала соседу спасибо. Ведь он помог вернуть сумку. Пусть сделал это не самым лучшим образом — грубо, по-варварски, словно хищник, отобравший добычу у более слабых зверей.

Иду к себе в комнату, стараясь не скрипеть половицами. Пытаюсь разбудить брата, шепотом зову его, трясу за плечо, но Иван только мычит и зарывается глубже в одеяло. Он не встает до тех пор, пока в дверь комнаты уже не стучится отец — тяжело, требовательно, как умеет только он.

Брат тут же подрывается, тяжело дыша, а я с ужасом смотрю на его лицо. Под левым глазом наливается багрово-синяя гематома, скула стесана, а губа распухла, делая его вид пугающе чужим.

— Это что? Что ты наделал? — мой голос срывается на хриплый шепот.

— Подрался. Прикрой, а? — он судорожно оглядывается, ища выход.

— Как?

— Может, у тебя есть макияж?

— У меня? — я даже представить боюсь, что сделает отец, начни я краситься. В нашем доме косметика — это печать блудницы. — Откуда, Ваня?

— Может, у подружки возьмешь? Я забегу к тебе в перерыве. Думаю, ты понимаешь: заметит такое папа — синяков будет больше, просто в других местах.

В горле встает ком. Я знаю, что он прав. Гнев отца страшен в своей тихой праведности.

— Лукерья, Иван, откройте немедленно дверь! — гремит голос за дверью.

Я тут же открываю, стараясь загородить собой обзор, пока Ваня быстро поворачивается спиной и делает вид, что увлеченно выбирает себе одежду в шкафу. Отец стоит на пороге — монументальный, в отглаженной рубашке, от него пахнет ладаном и строгим спокойствием.

— Я уже ухожу, — сухо роняет он. — Вы произнесли утреннюю молитву?

— Как раз этим занимались, папа, — лгу я, и слова ощущаются на языке как горькая зола.

— Как твоя спина? Не беспокоит?

«Можно подумать, тебя это волнует», — проносится дерзкая мысль, но я лишь опускаю глаза.

— Нет, папа.

На улице воздух кажется обманчиво свежим, но внутри у меня всё дрожит. Мы идем в сторону метро, я едва поспеваю за размашистым шагом Ивана, который натянул кепку по самые глаза. Вдруг возле нас, взвизгнув шинами, тормозит разбитая, уже знакомая машина. Металл скрежещет, а из открытого окна веет чем-то чуждым, опасным.

— О, Гавр, здорово! — Ваня первым делает шаг вперед и жмет руку нашему соседу.

Гавр... Что за имя такое странное? Режущее, короткое, как удар ножа. Да и весь он странный. Огромный, нескладный для этого тесного мира, он словно не помещается в пространство двора.

— С моей сестрой ты уже знаком? Лукерья.

Сосед медленно переводит взгляд на меня. Его глаза — темные, с тяжелым веком — сканируют меня так бесстыдно, что я кожей чувствую, как под закрытым платьем начинает гореть кожа.

— Ваня, нам пора, — я тяну брата за рукав.

— Я не сильно ей нравлюсь, — Гавр усмехается, и в этой усмешке нет ни капли дружелюбия, только голый вызов. — Но это ничего, все ведь может измениться.

Его взгляд падает на лицо брата. Черные брови смыкаются на переносице.

— Это где тебя так?

— Да так, подрался с пацанами. Мелочь, — хорохорится Ваня.

— Это не мелочь, Ваня! — не выдерживаю я, чувствуя, как закипают слезы бессилия. — Ты мог умереть! Где бы я потом тебя искала? А если бы ты кого-то убил?

— Да, да, взял бы на себя грех. Не на тебя же, — Ваня отмахивается и снова поворачивается к соседу. — Слушай, Гавр, а ты можешь нас подвезти?

— Конечно, могу. Как раз за этим и остановился. А то думаю, вы в своей одежде задохнетесь скоро. Луш, ну хоть пару пуговиц расстегни.

Он кивает на мой воротник-стойку, и в его голосе слышится насмешливое покровительство. Ваня смеется, а я поджимаю губы до белизны.

— В метро не жарко. Ваня, я пойду в метро. Спрошу тональник у девчонок.

Уже отворачиваюсь, делая решительный шаг в сторону, как вдруг в спину прилетает хлесткое, как удар бича:

— Ты не поблагодарила меня. Разве не должны православные благодарить за помощь тех, кто из беды выручил?

Я замираю. Оборачиваюсь. Он сидит, вальяжно откинувшись на сиденье, одна рука на руле, пальцы длинные, сильные.

— Это когда? — спрашиваю, хотя прекрасно знаю ответ.

— Спа... — начинаю я через силу.

— Нет, нет, в машине, — перебивает он, открывая дверцу. — А то ветер сносит всю твою искренность.

— Я всегда искренне говорю, — чуть задираю подбородок, пытаясь казаться выше и увереннее, чем есть на самом деле.

Гавр хохочет — громко, раскатисто, пугая голубей на тротуаре.

— Никто никогда не говорит искренне, — он выходит из машины и открывает мне заднюю дверь, жестом приглашая внутрь.

Я колеблюсь. Запах его парфюма — смесь дорогого табака, кожи и чего-то животного — окутывает меня, дурманя голову. В итоге все же сажусь. Я же с братом. Что сосед может мне сделать при нем?

— Вот я, например, говорю, что хочу тебя подвезти и услышать спасибо, — он ловит мой взгляд в зеркале, когда садится на водительское место, — а на самом деле я хочу распять тебя на своей кровати.

Воздух в салоне мгновенно кончается. Сердце испуганной птицей бьется о ребра.

— Вы просто... — голос дрожит.

— Да, да... Неужели я услышу еще одно плохое слово?

— Не услышите, — стараюсь я взять себя в руки. — В мире, полном порочных людей, у меня словарного запаса не хватит всех обозвать.

— А всех и не надо, — Гавр плавно трогает машину с места. Его движения за рулем пугающе точные. — Нужно только тех, кто задевает тебя лично.

— Ваша грязь ко мне все равно не пристанет, — шепчу я, вжимаясь в сиденье.

Он усмехается, а я натыкаюсь на внимательный, непривычно серьезный взгляд брата.

— Никогда не видел тебя такой, — негромко говорит Ваня.

— Какой? — неожиданно злюсь еще сильнее. Что им всем от меня нужно! Почему они смотрят на меня, как на диковинку?

— Живой.

Я открываю рот, чтобы высказать брату все, что думаю о его грязных мыслях, о его сравнениях, но слова застревают в горле. В салоне воцаряется странная, густая атмосфера. Несмотря на страх, я не могу не отметить чистоту и какую-то мужскую роскошь автомобиля.