Глава 2

И там фотография моего дедушки, последняя. И там резинка любимая. И крестик самый первый.

— Стой! Остановите вора! У него моя сумка!

Бегу изо всех сил, но вор быстрее. Торможу, чувствуя, как сердце колотится от нагрузки, поднимаю глаза и вдруг вижу, как вор взлетает в воздух от удара машины. Его бросает на лобовое стекло, а потом на асфальт.

Я побегаю к разбитой машине и вдруг вижу того самого соседа, который выходит из нее и смотрит на стонущего вора. Ставит ногу ему на руку, жмет, причиняя ее большую боль.

— Стойте, перестаньте! Ему же больно!

— А разве ворам не принято отрубать руку?

— Мы просто отдадим его полиции.

— Уже мы…

Что он несет. Почему улыбается?

— Я отдам его полиции. Только позвонит надо. Дайте сумку, пожалуйста.

Я шагаю вперед, собираюсь забрать сумку, но сосед поднимает ее над моей головой.

Вор пытается отползти, но сосед его пинает и тот остается на месте.

— Вы садист. Отдайте мою сумку, пожалуйста.

— Да, да, приличная, правильная девочка. Ну неужели тебе не хочется заорать на меня? Может быть даже выругаться?

— Что? Я никогда не повышаю голос. И не ругаюсь. Отдайте сумку. Мне надо домой.

— Ты не хочешь домой, иначе не стала бы делать такой круг.

Он продолжает держать сумку над моей головой, пялясь в мое лицо и усмехаясь как змей искуситель.

— Ну отдайте. Вы же хотели помочь, теперь отдайте мне сумку.

— Скажи, что-нибудь плохое, — вдруг растягивает он губы в порочной улыбке, от которой странная щекотка по всему телу. Словно кто-то пером провел от шеи до копчика.

— Зачем вам это?! Я не могу…

— Но тебе же нужна сумка? Хочу плохое слово от хорошей девочки. Хочу, чтобы ты закричала на меня.

— Вы больны. И я не буду кричать.

— Ну тогда и сумку не получишь. Или отнесу сам ее твоему отцу. Скажу, что забыла у меня дома.

Я открываю и закрываю рот, не веря в происходящее. Может быть я сплю, а может быть у меня наоборот бессонница? Как в моей спокойной и размеренной жизни мог возникнуть вор и сосед, шантажирующий меня моей же вещью? Как? Самое лучшее будет отвернуться и пойти домой. Тогда я успею к назначенной минуте, и отец меня не накажет. Но я уже погналась за вором, моя сумка почти в моих руках. И мне нужно только что… Сказать плохое слово?

— Вы сошли с ума? Мой отец не поверит вам, – пытаюсь схватить сумку, но он держит руку слишком высоко. Прыгаю вверх, но сосед только смеется. Смешно ему, а мне рыдать хочется.

— Давай проверим? Готова рискнуть? — он собирается отвернуться, а я испуганно вскрикиваю.

— Стойте! Стойте! – как же душно, в горле пересыхает.

— Ох уж эта неуверенность. Ну давай, правильная девочка, скажи плохое слово, порадуй меня.

— Какое… — шепчу. – Плохое.

— Какое знаешь.

— Вы… — набираю в рот воздуха. – Дурак набитый!

— Совсем по-детски, но что еще от тебя ожидать, — кидает он мне сумку, а я ловлю ее на лету и стремительно убегаю в сторону дома, слыша в спину.

— Еще увидимся, святоша!

Я наконец добегаю до квартиры, останавливаюсь, пытаясь успокоить дыхание. Открываю сумку, достаю свой кнопочный телефон, а там три пропущенных. Всегда три, ведь Бог троицу любит.

Вытираю платьем пот со лба и наконец захожу в квартиру.

— Ты опоздала, — папа выходит из тени на свет. Его высокая худощавая фигура смотрится очень устрашающе.

— Да, у меня выхватили сумку, мне пришлось бежать за ним по улице.

Дальше лучше не рассказывать. Врать отцу грех, но и правду говорить себе дороже.

— Догнала?

— Да, вот сумка. Мне повезло, помогли.

— Ты опоздала, а значит должна быть наказана.

— Но папа! Я же не специально.

— Ты смеешь мне перечить? Процитируй мне К Ефесянам послание апостола Павла, Глава 6, стих 2.

Боже…

— Дети, повинуйтесь своим родителям в Господе, ибо сего требует справедливость. Почитай отца твоего и мать, это первая заповедь с обетованием: да будет тебе благо, и будешь долголетен на земле.

— Теперь иди в свою комнату, встань на колени и начинай молиться.

— Папа, пожалуйста, я ни в чем не виновата.

— Процитируй мне К Ефесянам послание апостола Павла, Глава 6, стих 2! — повышает он голос, а я почти реву.

— Дети, повинуйтесь своим родителям в Господе, ибо сего требует справедливость. Почитай отца твоего и мать, это первая заповедь с обетованием: да будет тебе благо, и будешь долголетен на земле.

— В свою комнату и на колени.

Я подчиняюсь слову родителя, как того требует заповедь божия. И терплю наказание, как того требует отец, который породил меня. Сжимаю зубы и терплю боль, смело принимая все тяготы и лишения.

Как только он уходит, я хватаю подушку и ору в нее, чувствуя, как вера моя иссякает, иначе как можно верить в Бога, которому угодны подобные издевательства.

— Луш…

Брат зовет меня в темноте, шепотом.

— Что?Опять надо погулять?

— Я предлагал тебе.

— Меня не зовет никто гулять, сам знаешь.

— Я приду к пяти утра. Побудешь одна, может согрешишь наконец.

— Иди ты уже, безбожник. И как тебе удается отцу врать. Почему тебя еще молния не убила.

— Так осень на дворе, какие молнии. Короче, если что ты ничего не знаешь.

— Ладно, ладно, иди.

Он ловко спускается по водосточной трубе, а я смотрю из окна, чувствуя, как ночной воздух рассекает капли слез и развевает их по ветру.

Замечаю, как брат жмет руку нашему соседу, а потом убегает.

Хочу уже закрыть окно, но сосед поднимает голову, словно замечает мой взгляд. Подмигивает, а потом помогает выйти из машины распутного вида девушке, которая осматривает дом.

Тут же закрываю окно, чувствуя, как горят щеки.

И мне, не знающей толком ничего о совокуплении, понятно, чем они будут заниматься.

Блудом.

Развратом.

Он будет целовать ее, как иногда целуются прохожие, а она позволять ему трогать себя.

Везде трогать.

На утро я встаю совсем разбитой. Тело кажется чужим, тяжелым, словно налитым свинцом. Уверена, что Бог наказывает меня за рукоблудие, которому я предавалась ночью, за те постыдные образы, что жгли изнутри сильнее любого костра. Я долго отмываю свое тело ледяной водой, до тех пор, пока кожа не покрывается болезненной изморозью, в надежде смыть чувство вины, а может быть — затушить жар запретного желания, который никак не хочет гаснуть.