Глава 5

Этот дом сразу показался ей чужим. В нем было слишком много пространства и слишком мало тепла. Высокие потолки, холодные, будто выточенные из мрамора, стены. Каждый шаг отдавался гулким эхом, от чего внутри что-то неприятно дергалось. Тишина в доме не успокаивала — наоборот, тревожила, напоминая взгляд хищника из тёмного угла, который просто ждёт удобного момента.

Ева стояла посреди холла, держась за ручку чемодана, и ещё слышала, как за окном хлопнула дверца машины. Олег уехал. Перед этим обнял её, прижал к себе и прошептал, что всё пройдёт быстро. Что тётя — строгая, но справедливая. Что скоро они снова будут вместе. Уже как семья.

Она кивала, улыбалась… но едва звук двигателя растворился вдали, ощущение покинутости стало ползти по груди, сжимая сердце.

Тетя Лариса встретила ее с улыбкой, в которой больше было холода, чем гостеприимства. Худощавая, изысканная, с острым лицом и взглядом, который пронизывал насквозь. Худощавая, утончённая, с острыми чертами и взглядом, который, казалось, видел больше, чем хотелось бы. В её манерах чувствовалась выверенная сдержанность, а каждое слово звучало чётко — будто острие ножа.

— Иди за мной, — коротко сказала она и развернулась, даже не проверив, идёт ли Ева следом.

Голос был не грубый, но отстранённый. Никакой злобы — просто сухая обязательность. Лариса двигалась, как королева, ведущая подданную, уверенно, легко, с поднятой головой.

А Ева молча следовала за ней, чувствуя, как с каждым шагом отходит от своей привычной жизни.

Комната, в которую её привели, оказалась просторной и по-своему красивой: высокие окна, тяжёлые шторы, мраморные вставки, гладкий лакированный пол.

И — огромная кровать.

Настоящая супружеская: массивное изголовье, идеально натянутое бельё, ровное, как стекло. Такая постель подошла бы для пары. Для влюблённых. Или… для любовников.

Но ведь ей четко сказали: Олегу не разрешено оставаться с ней здесь. Она должна быть одна.

Тогда зачем такая вместительная кровать?

Для одного человека эта комната казалась неестественно большой. И именно в этой избыточности было что-то тревожное. Что-то, что не имело отношения к комфорту.

Зачем такая роскошь? Такая… интимная подготовка?

Ева невольно напряглась. Снаружи всё выглядело идеально. Но внутри нарастало чувство, что в этой идеальности скрыто что-то неправильное.

Комната напоминала декорацию. Слишком продуманную, слишком готовую. Как сцена, на которой она должна была сыграть чью-то роль. Роль, которая ей не подходила. Она качнула головой, чтобы прогнать мысли, которые свернули не туда.

— Это будет твоя комната, — сказала Лариса, останавливаясь. — Вся одежда в шкафу для тебя. Если что-то не подойдёт — привезут другое. В ванной всё необходимое: косметика, уходовые средства, даже те, что используют в дорогих салонах.

Лариса обернулась, чуть наклонив голову:

— Владислав хочет, чтобы ты выглядела безупречно. Внешность — это статус. О коже, волосах, ногтях, эпиляции — всё позаботятся служанки. Медсестра будет приезжать регулярно. Следить за состоянием здоровья. Особенно женского.

Слова обожгли. Щеки Евы вспыхнули. Это не похоже на обычную заботу, а больше на инструктаж перед... чем-то другим. Будто её готовили не к свадьбе, а определенной роли в постели. И при этом всем говорили не об Олега, а его отце.

Она молча кивнула, хотя тревога уже поселилась где-то внутри, пульсируя, как глухой звон в животе.

— Владислав не терпит беспорядка. И не любит сплетен, — добавила Лариса, не глядя на неё. — Так что многое зависит от тебя. И то, как долго ты здесь пробудешь, — тоже.

Ева не знала, что ответить. Всё происходящее никак не напоминало временное размещение. Скорее — тщательно выстроенную ловушку.

Каждое слово Ларисы сводилось к одному: воля Владислава.

Его желания. Его решения. Его правила.

Его имя не звучало с угрозой, но оно висело в воздухе - тяжелое, как тень, падавшая на каждый уголок комнаты.

И тут в голове вспыхнула тревожная, почти стыдная мысль:

то, что с ней происходит, совсем не похоже на обычную подготовку к жизни в новой семье, где будущую невестку обучают правилам этикета или поведения в светском обществе. Вместо этого всё выглядело как какая-то… интимная подготовка. Потому что так, в воображении Евы, готовят любовниц, а не будущих невесток.

И пугало больше всего внимание самого Владислава к каждой детали, его стремление контролировать ее внешность, здоровье, даже уход за телом. Все это создавало впечатление, будто ее готовя именно для него.

Нет. Нет, чёрт, нет.

Это уже полная чушь, Ева.

Твое воображение слишком разыгралось. Она устала, вымотана, выбита из привычной жизни — ещё вчера всё было иначе.

Владислав — ее будущий свекор. Он отец Олега. Да, суровый. Да, слишком властный. Но ведь...

Не мог же он...

Ева поспешно оттолкнула эту мысль, будто уличила себя в чём-то постыдном. Но сердце уже билось быстрее, а внутри, под самой кожей, жило что-то смутное, ещё не оформленное в слова, но очень реальное — и оно не давало покоя.

И всё же она пыталась утешить себя тем, что в этом доме будет не одна. Даже если тётя Лариса казалась холодной, её присутствие всё равно было лучше одиночества. Хотя каждый взгляд Ларисы больше напоминал скрытую оценку, а в улыбке иногда скользило едва заметное пренебрежение.

Но Ева подавляла свое напряжение. Она знала, зачем здесь. И для кого.

Ради Олега. Ради любви, которая перевернула ее жизнь. Ради мечты о будущем, где они будут счастливы. Ее любовь была чистой, упрямой, почти детской в своей вере в этого человека. Из-за нее она пошла против всего: против отца, против судьбы, которая была расписана для неё ещё до рождения.

Не просто папа, а телепроповедник, «голос Бога» с экранов, моральный ориентир для тысяч людей. А она — его дочь. Девочка, которую готовили к служению, к правильному браку, к безусловному послушанию.

Но теперь она здесь.

В доме Владислава Новицкого.

Миллиардера. Человека, чьё влияние давно выходило за пределы бизнеса — оно тянулось в политику, медиа, благотворительность, церковные круги. Его фамилию знали даже те, кто никогда не открывал новостей.

И если раньше ей казалось, что её отец — воплощение настоящей силы, то после встречи с Новицким она поняла: папа был лишь тенью.

Потому что настоящая власть жила не в громких словах. Она была в тишине, с которой входил Новицкий.

В его спокойствии, от которого становилось не по себе.

Во взгляде, от которого хотелось отвести глаза раньше, чем он успевал встретиться с твоим.

Ева глубоко вдохнула, стараясь взять себя в руки. Нужно успокоиться. Она просто устала, её воображение разыгралось. Это всего лишь новые обстоятельства, новые правила, к которым придётся привыкнуть. Она должна выдержать это испытание ради своей любви. Оно того стоит.

Да, здесь всё было иначе — строже, холоднее, чем она ожидала. Но пока ничего по-настоящему страшного не происходило. Всё под контролем. Ей просто нужно время, чтобы привыкнуть. А потом всё обязательно встанет на свои места.

В конце концов, это не тюрьма.

Лишь временный дискомфорт ради их с Олегом будущего.

Через некоторое время в комнату вошли служанки. Одна из них, улыбаясь, с лёгкой суетой в голосе сообщила, что к ужину у Евы будет гость, и ей следует выглядеть надлежащим образом.

— К вам сегодня придут, — добавила она как бы между прочим, но в интонации прозвучало что-то большее, чем обычная служебная вежливость. Почти намёк.

Ева на мгновение замерла.

А затем в её голове сразу же сложился единственный возможный ответ: Олег. Кто же ещё? Конечно, это он. Наверное, не выдержал, решил приехать раньше, увидеть её хотя бы за ужином.

От этой мысли в груди стало теплее.

Она без сопротивления позволила служанкам делать с собой всё, что те считали нужным. Их руки двигались быстро и бесшумно, слаженно, как в дорогом салоне. Волосы уложили мягкими волнами, аккуратно подкрутив концы. Лицо тронули лишь слегка — лёгкий макияж подчеркнул её природную нежность, не превращая её в кого-то другого. Кожу увлажнили тонким слоем ароматного масла, и она засияла едва заметным шёлковым блеском — тёплая, живая, почти соблазнительная.

Когда принесли платье, Ева замерла.

Это было совсем не то, к чему она привыкла. Для дочери проповедника — настоящий вызов. Платье будто было соткано из воздуха и намёка на запрет. Почти прозрачное, оно облегало её фигуру, как вторая кожа, оставляя слишком мало для воображения. Сквозь лёгкую ткань проступал каждый изгиб, каждый контур, словно проявленный светом. Оно едва прикрывало самое интимное, будто нарочно играя с гранью дозволенного.

Отец никогда бы не позволил ей даже платья без рукавов. А здесь — почти обнажённое тело, выставленное напоказ и подчёркнутое так, словно в этом и был весь смысл. Когда Ева надела платье, щёки вспыхнули, а сердце забилось быстрее. Впервые она увидела себя такой… обольстительной. И это одновременно пугало и сбивало с толку.

Но настоящим шоком стало отсутствие нормального белья.

Стринги — если их вообще можно было так назвать — больше напоминали иллюзию ткани: тонкий клочок шёлка, едва касающийся кожи и исчезающий между бёдер. Ощущения были странные — тревожные, неловкие и в то же время непривычно острые. Любое движение, каждый вдох воздуха казались слишком ощутимыми, слишком откровенными.

В зеркале она едва узнала себя.

Длинные распущенные волосы мягкими волнами спадали на плечи, как на обложке журнала. Лицо — нежное, немного растерянное, но удивительно красивое.

А тело… Тело выглядело так, словно принадлежало не ей, а героине какой-то запретной мечты.

Она выглядела как подарок. Роскошный. Беспомощный. Идеальный.

Эта мысль вспыхнула в её голове, как молния, заставила вздрогнуть и… улыбнуться про себя. Если бы отец увидел её сейчас — так одетую, открытую, почти выставленную напоказ, — он, наверное, просто лишился бы дара речи. А может, и вовсе схватился бы за сердце. Но ей было всё равно. Потому что впервые она чувствовала себя… живой. Не скрытой, не зажатой рамками и запретами. А желанной женщиной.

Её обнажённость не казалась ей унижением. Напротив, она чувствовала в этом силу. Она не игрушка, а дар. И этот дар предназначался не кому попало, а ему. Мужчине, которого она любила.

Эта мысль постепенно растворяла тревогу. Напряжение отступало. Она хотела быть для Олега именно такой — женственной, смелой, уверенной. Она знала, как долго он сдерживался, уважая её «нет». Знала, как они часами оставались просто в объятиях, с поцелуями, которые никогда не заходили дальше дозволенного.

И вот теперь, в этом платье, в этом своём новом ощущении себя, она без слов говорила ему:

Я готова. Подожди — и ты получишь всё это.

Она не протестовала, не смущалась своего вида. Наоборот — приняла его как знак. Её внешность стала ответом на его ожидание. Тихим, красивым обещанием: он — единственный, для кого она откроется полностью. И награда будет стоить ожидания.

И потому она ждала встречи с любимым со смешанным чувством волнения и тонкой, щемящей тревоги.