Глава 2

Ты либо помогаешь, либо мы подыхаем тут вместе. Романтично, не правда ли, — я часто дышу, но становится легче. Дышать, говорить. Ему просто нужна помощь. Я ему ее окажу, и мне можно будет уйти.

— Если вы будете тыкать в меня этим, я ничего не смогу сделать. Мне нужно вас посмотреть.

— Посмотри, посмотри. Может, потом и я чем в тебя потыкаю. В благодарность.

— Увольте… Страшненьким лучше отдавать деньгами, — усаживаю его на стул, кошусь в сторону пистолета. Я такие только в кино видела. А кино я смотрела последний раз с братом, очень давно. Потом невольно осматриваю помещение. Хороший ремонт, чистые стены, даже запаха сигарет нет, которыми пропахла вся наша квартира.

Поднимаю футболку, невольно восхищаясь структурой атлетического тела. Чисто с медицинской точки зрения. Но глаза не поднимаю, сосредотачиваясь на ране.

— Обиделась? Это я с горяча.

— Не парьтесь, я реалистка. Знаю свои слабые и сильные стороны.

— Это радует. Ну, что там?

— Снимайте футболку, и мне придется включить свет. Я так не вижу.

— Увидят. Этаж первый.

— Можно пойти в ванную.

— Бля, точно. Умная, типа?

— Типа, ага, — лезу за аптечкой. Надо сказать, тут есть все, что нужно для подобных операций. — Знали, что в вас будут стрелять?

— Просто запасливый.

Мы идем в ванную, а я все больше успокаиваюсь и прихожу в себя.

Насиловать не собирается, хотя родители будут думать… Но пусть думают, главное, что все обошлось, хотя по началу было очень страшно.

Закрываю дверь ванной и ойкаю, когда мужчина снимает джинсы вместе с трусами.

Передо мной, что называется, половой мужской член, который я видела только у трупов в морге. А тут живой, даже дергается почему-то.

— Если будешь так на него смотреть, он встанет, — усмехается подстреленный.

— Вряд ли, — наконец поднимаю глаза на рану. — Трусы можете надеть.

— А мне смущать тебя нравится.

— Тогда вместо того, чтобы зашить, я случайно могу что-то не то проткнуть. Или отрезать. Далеко от сердца.

— Страшненькая, да еще и стервозная. Сложно тебе будет мужика себе найти.

— А я из этих, феминисток буду, сама по себе.

— Бабе детей рожать надо, — натягивает он трусы, но это не спасает, потому что форма фаллоса видна невооруженным взглядом. Большого прям. Особенно это заметно, когда садишься перед ним на колени, чтобы удобнее было заниматься раной.

Я промакиваю полотенце, промываю рану. Крови много, но опасности для жизни нет.

Обрабатываю рваные края.

— Анестезию?

— Не надо. Буду на титьки твои смотреть. Дай потрогать, вместо анестезии.

— Тогда лучше укол.

— Не надо, — резко и испуганно выдает он.

Я удивленно поднимаю глаза, замечая, что его зрачки ярко карие, а ресницы, на зависть девчонкам, длинные.

— Готовы словить пулю, но боитесь уколов?

— Ты слишком болтлива для той, кто хочет отсюда поскорее уйти. Пулю достанешь или мне на память оставишь?

Фыркаю и стараюсь как можно быстрее извлечь пулю.

Мужчина стискивает челюсти, зажимает зубами кулак, но не издает ни звука.

Сразу зашиваю рану.

— Шрам останется, но вам, смотрю, не привыкать, — встаю с колен, складываю все обратно в коробку. — Потом нужно перевязать.

— Вот сама и перевяжешь. Я спать, — тяжело встает он, опираясь на раковину. Я сама поднимаюсь, оказываясь к нему неприлично близко. Хочу в сторону шагнуть, но он хватает меня за руку, пугая до дрожи в коленях. — От тебя, кстати, приятно пахнет.

— Ага, пустите.

— Потрахаться хочешь? А то часа еще не прошло, — он заглядывает в вырез сорочки, тянет туда руку. — У меня на тебя встал, пока ты на коленях сидела.

— Не хочу, — шлепаю его по руке, чтобы не лез куда не надо.

— Точно? Потом могу не предложить.

— Обойдусь. А вы родителям скажите, что у нас ничего не было?

— Зачем? Мне лишние сплетни о стрельбе и ранах не нужны. Лучше пусть радуются, что тебя хоть кто-то трахнул.

— Какой же вы хам…

— А говорила, что реалистка. Все, я спать, вырубает.

— Стойте, примите антибиотик, — даю ему таблетку. — Чтобы заражения не было.

Он не доверяет, берет сам нужный препарат и выдавливает себе таблетки, потом подмигивает и тяжелой походной идет вглубь квартиры. Я же убираю медикаменты на холодильник, но тут замечаю коробку белых конфет. Раффаэлки. Я последний раз их ела на новый год. Подружка дарила.

Съем одну, он не заметит.

Достаю, прячу в карман.

С этим и ухожу из квартиры, закрывая дверь.

Иду к нашей двери, стучу, но никто не отрывает. Зову родителей, но все бесполезно.

Слезы по щекам текут. Господи, как я порой их ненавижу. Почему они у меня такие. Почему не любят меня. Никогда не любили. С шести лет, как рабочая сила. Мне нужно было успевать и учится, и по дому убираться. Пока был жив брат, легче было, потом стало совсем невыносимо.

Я хотела съехать, правда, но общежитие забито, а квартиру снимать дорого. Тут у меня своя комната, какая никакая. Я в ней с самого детства живу, там еще вещи брата хранятся.

Пинаю дверь. И наконец, она открывается.

Мама спросонок трет глаза, оглядывая меня с головы до ног.

— Ну, как тебе твой первый раз?

— Прекрасно, теперь я могу пойти спать?

Только вот поспать мне так и не удается, потому что нужно доварить суп, который мама просто выключила. Ложусь только под утро, лежу и думаю о новом знакомом. Пару раз всего его видела, да и то издалека.

Достаю конфету, разворачиваю, рассматривая в темноте.

Ну страшненькая, зато не буду бегать за мужиками, как половина моего курса. У меня другие цели.

Открываю рот и кусаю конфету, наслаждаясь вкусом. Ммм…

Не успеваю заснуть с приятными мыслями о конфетке, что растаяла во рту, как уже вставать на учебу.

Как же тяжело. А еще тащится до метро, потом до автобуса, потом пешком.

Одеваюсь с трудом, пока родители еще спят. Ем суп, натягиваю спортивные штаны и беру сумку. Кто-то мечтает о деньгах, а я мечтаю просто выспаться.

Выхожу из квартиры и натыкаюсь на удивленный взгляд своего нового знакомого. Он сидит в одних трусах и курит на лестнице.

— Здорово, страшила. Куда в такую рань?

— Здрасти. На учебу.

— Ну, понятно. Ладно, подожди, довезу.

— Не надо, я сама доберусь.