Глава 4. Кот-террорист и неожиданный поцелуй

Александр

Какого чёрта?! На меня с диким шипением падает что-то рыжее и пушистое. Оно врезается мне в затылок, впивается когтями в волосы. Адская боль пронзает кожу, будто мне в череп вонзили раскалённые иглы.

Первая реакция — прикрыть Свету. Я резко разворачиваюсь спиной к шипящему комку ярости, прижимая рыжую к себе.

— Злобик! — истошно вопит Света.

Я чувствую, как по шее что-то тёплое и липкое стекает за воротник. Чёрт, да он меня до крови разодрал! Это уже слишком!

С ревом, который заставил бы поседеть даже моего старого командира, я пытаюсь сбросить с себя этого рыжего демона. Но кот впился мёртвой хваткой. Его вопль сливается с моим рыком и стоном Светы, которую я, теряя равновесие, нечаянно ставлю на повреждённую ногу.

— Ай! — её крик пронзает уши.

Картина маслом, блядь! Я с разодранной в клочья головой, рычу как зверь. Рыжая ветеринарша стонет от боли, поджимая одну ногу. А посреди этого ада ее оголтелый кот орет, будто его режут. Идиллия.

— Злобик, немедленно слезай! Плохой кот! Очень плохой! — Света пытается приструнить своего питомца, и неуклюже подпрыгивает на одной ноге.

Кот, словно поняв, что натворил, разжимает когти и с недовольным фырканьем спрыгивает на пол.

Он тут же начинает тереться о ноги Светы, мурлыча так, будто только что принёс ей в зубах Нобелевскую премию, а не изуродовал её гостя.

— Простите, ради Бога! — суетится Света, лицо девчонки заливает краска стыда. Она делает шаг ко мне, но я ее останавливаю.

— Ничего, — ворчу, касаясь пальцами щеки. На коже отчетливо проступила смачная царапина, а на подушечках пальцев остались капли крови. — Мелочь.

— Сейчас, я обработаю, — Света, держась за стену, ковыляет в сторону кухни.

Я остаюсь стоять посреди её скромной, но уютной прихожей, чувствуя себя полным идиотом.

В кармане брюк назойливо вибрирует телефон. Милана. Сбрасываю вызов. Все равно истерики не избежать.

Сейчас мне не до её кружевных фантазий.

Смотрю на кота. Злобик уселся на пуф, сверлит меня ненавидящим взглядом и мотает своим пушистым хвостом, как метрономом. Изумрудные глаза сканируют, как рентген.

Света возвращается с зелёнкой и пластырем. Она выглядит такой растерянной и виноватой, что во мне просыпается дурацкая, абсолютно неуместная нежность.

— Простите ещё раз за него, — бормочет рыжая, нанося на мои царапины зелёнку. Её прикосновения нежные, осторожные. — Я нашла Злобика на помойке несколько лет назад. Его кто-то избил, он был совсем крошечный, весь в крови. Чудом выходила. Теперь на всех кидается, кроме меня. Охраняет.

И тут в голове что-то щёлкает. Воспоминания. Я ведь тоже…

Три года назад. Промзона.

Вонь мазута и ржавого металла. Я приехал на встречу с одним упрямым типом чуть раньше и решил размять ноги, пока жду. И тут слышу: странный гул, приглушённый лай, пьяные возгласы и смех.

Всё это доносится из старого гаража. Из-под двери сочится тусклый желтоватый свет. Любопытство — не порок, а источник энтузиазма, потому я подхожу поближе и заглядываю в приоткрытое пыльное окно.

Зрелище… специфическое.

В центре гаража, в импровизированном загоне из старых покрышек, происходит нечто нелепое. На скользком бетоне елозит щенок ротвейлера, худой, грязный, но с таким видом, будто он тут хозяин положения.

Он ощетинился и рычит на своего «противника» — взрослого питбуля, который, судя по слюнявой пасти и глуповатому взгляду, явно в замешательстве.

Вокруг, пошатываясь, толпятся типы, явно перебравшие горячительного. Они кричат, спорят и тыкают пальцами в сторону щенка.

И тут этот малыш, вместо того чтобы бояться и бежать, делает нечто немыслимое. Питбуль лениво подается вперёд, а щенок прыг! и вцепляется ему прямо в нос! Взрослый пёс воет от неожиданности и отшвыривает наглеца в сторону. Тот кубарем катится к стене и скулит, но больше от возмущения, кажется.

И в этот миг во мне что-то щёлкает. Не ярость. Раздражение. Во-первых, на дурацкую жестокость. Во-вторых, на полную непрофессиональность происходящего. Я ждал деловую встречу, а попал на дешёвое подпольное шоу.

Без лишних раздумий я пинаю дверь. Та с глухим стуком отлетает, ударившись о стену.

В гараже воцаряется тишина. Пятеро мужиков замирают, уставившись на меня.

— А ты шо за…? — блеет самый крупный, делая неуверенный шаг вперёд.

Не двигаюсь с места. Просто медленно оглядываю их всех по очереди, задержав взгляд на каждом. Я даю им время рассмотреть меня. Чистые туфли, дорогую ткань, руки, сжатые в кулаки, и лицо, на котором нет ни страха, ни злобы. Только холодное, уверенное презрение.

— Вынести вас отсюда — вопрос тридцати секунд, — произношу тихо. Не повышаю голос. — Но я не хочу пачкать костюм. У вас есть одна минута. Собрать своё дерьмо и исчезнуть. Если через шестьдесят секунд я ещё кого-то увижу, кроме собак, мы всё же выясним, насколько крепкие у вас челюсти.

Они переглядываются. Их пятеро, а я один. Но я стою так, будто за моей спиной целый взвод. Эффект неожиданности, мой вид и тон, не оставляющий сомнений, что я выполню обещанное, срабатывают лучше любого кулака. С минуту они топчутся на месте, что-то бурча, но потом, не сказав ни слова, неловко вываливаются на улицу, бросая на меня косые взгляды. Питбуль, оставшись без публики, сконфуженно скулит и семенит в угол.

Я подхожу к щенку. Тот лежит, тяжко дыша, но его взгляд… В этих тёмных глазах горит чистая, неподдельная обида на всю эту несправедливость. И ещё — упрямая злость.

— Ну и дурак же ты, — произношу я, опускаясь рядом. — Драться полез с тем, кто вдесятеро больше. Где твоя логика?

Он вздрагивает, но не рычит. А когда я протягиваю руку, просто тыкается мокрым носом в ладонь. И тогда я снимаю свой дорогущий пиджак и укутываю в него это грязное, дрожащее, нелепо храброе существо. Пес вздыхает, прижимается ко мне и тихо рычит, будто говоря: «Наконец-то додумался».

В клинике, куда я его везу, ветеринар только головой качает: сломано ребро, ушибы, но дух не сломлен. Врач спрашивает, как его зовут. А этот тип смотрит на меня таким взглядом, будто сам требует ответа.

— Добр, — произношу я. — Назовите его Добр. В честь… доброты. Или в насмешку над ней. Ещё не решил.

Щенок, кажется, хвостом вильнул. С тех пор он со мной. И иногда, глядя на его умную морду, я думаю: может, это не я его спас, а он меня тогда от чего-то уберёг? От неудачной сделки, например?

С тех пор Добр — моя тень. Единственное существо, которому я доверяю на все сто. И именно поэтому слова Светы о «халатном отношении» тогда, в клинике, задели меня за живое.

Для меня Добр не просто собака. Он — живое напоминание о том, что даже во мне может проснуться что-то человеческое.

Света заклеивает царапину пластырем. Простое прикосновение теплых пальцев вызывает внутри странное смятение. Я смотрю на эту взъерошенную рыжую занозу, и не могу отвести взгляд. Её близость сводит с ума.

Резко хватаю её за руку. Она вздрагивает, огромные зелёные глаза широко распахиваются. В них нет страха. Скорее шок и то любопытство, что было в клинике.

Воздух между нами раскаляется. Я вижу, как высоко вздымается грудь девчонки. Как бьется венка на тонкой шее. Её губы приоткрыты…

И я целую…