Глава 3. Он уничтожил меня ради неё

После той сцены в сигарной комнате между мной и Калебом началась настоящая война молчания.

Мы почти не разговаривали.

Не виделись.

Не касались друг друга.

Но даже тогда я всё ещё продолжала следить за его жизнью.

Через Лариссу Моро.

Её Instagram обновлялся почти ежедневно.

Иногда это был уголок кофейной чашки на завтраке в дорогом отеле.

Иногда — размытый мужской силуэт в отражении панорамного окна.

Иногда — рука мужчины в дорогих часах, лежащая у неё на колене.

Я узнавала Калеба даже по пальцам.

Каждый новый пост вонзался под кожу медленно и глубоко.

И в какой-то момент я всё-таки сломалась.

Поздней ночью я зашла в старый Twitter-аккаунт, которым почти не пользовалась, и выложила наше свидетельство о браке.

Следом — фотографии со свадьбы в соборе Святого Патрика.

Мы стояли перед алтарём.

Совсем молодые.

Счастливые.

Без дорогих костюмов, без телохранителей, без власти.

Только два серебряных кольца и клятвы перед Богом.

Я отметила их обоих.

Калеба Фикетта.

И Лариссу Моро.

Но мой отчаянный поступок даже не успел разгореться настоящим скандалом.

Калеб уничтожил всё быстрее удара молнии.

Через четыре часа после публикации мне позвонили из пансионата, где лежала мама.

Голос директора дрожал от неловкости и страха.

Он бесконечно извинялся и объяснял, что из-за «внеплановой проверки соблюдения финансовых процедур» программа медицинской поддержки, финансируемая фондом семьи Фикеттов, была временно заморожена.

А это означало одно.

Диализ три раза в неделю.

Импортные препараты.

Круглосуточный уход.

Всё это теперь нужно оплачивать самостоятельно.

Немедленно.

Я открыла банковское приложение прямо во время разговора.

Денег хватало максимум на три дня.

Три.

Дня.

Через десять минут после звонка из клиники позвонил Калеб.

Его голос был спокойным.

Даже раздражённым.

Будто я отвлекала его от чего-то действительно важного.

— Удали фотографии, — произнёс он без приветствия. — И опубликуй опровержение. Напиши, что у тебя нервный срыв, что снимки поддельные, фотошоп. У тебя час.

Мне показалось, что кровь в моих венах мгновенно превратилась в лёд.

— Калеб… — голос сорвался сам собой. — Ты же знаешь, что маме нельзя прерывать лечение… Ты знаешь, что она умрёт без диализа… Как ты вообще можешь?.. Как ты смеешь?..

В трубке послышался щелчок зажигалки.

Тихий выдох сигаретного дыма.

А потом его голос.

Холодный.

Ядовитый.

— Елена. Не разрушай ей жизнь. Ты прекрасно знаешь, что я не умею быть милосердным.

И он отключился.

В тот момент я впервые в жизни поняла, что такое настоящее удушье.

Не паника.

Не страх.

А чувство, будто тебя медленно топят заживо.

Я сползла на ледяной пол кухни и долго сидела там, сжимая телефон, пока из груди вырывались какие-то жалкие, сломанные звуки.

И именно тогда до меня наконец дошло:

Тот Калеб, которого я любила…

Мальчишка, с которым мы вместе голодали, мечтали, строили будущее…

Он исчез уже давно.

А я даже не заметила, когда именно.

Но ради мамы у меня не было выбора.

Ровно через час я опубликовала заявление.

Я написала, что свадебные фотографии были «созданы в состоянии эмоциональной нестабильности».

Что мои обвинения против мистера Калеба Фикетта и мисс Лариссы Моро стали следствием «болезненной ревности и психических нарушений».

И что я «искренне приношу извинения».

Интернет разорвал меня на части мгновенно.

Twitter.

Instagram.

Facebook.

Комментарии лились нескончаемым потоком.

«Психованная сука. Тебе место в клинике.»

«Отвратительная паразитка. Решила хайпануть на мистере Фикетте?»

«Она опасная сталкерша. Кто-нибудь вызовите полицию.»

«Бедная Ларисса… Представляете, как ей страшно?»

«Скинемся ей на зеркало — пусть посмотрит, на что похожа.»

«Я дам двадцать баксов. Может, хоть тогда очнётся.»

В тот период я существовала как живой труп.

Я перестала читать новости.

Перестала заходить в соцсети.

Боялась даже включать телефон.

Каждый день я ездила только в дешёвый пансионат в Куинсе и сидела возле маминой кровати.

Наверное, я плохо скрывала своё состояние.

А может, матери просто всегда чувствуют такие вещи.

Однажды днём мама вдруг тихо вздохнула и посмотрела в окно — куда-то очень далеко, будто в прошлое.

— Помнишь… — её слабый голос едва держался. — В школе Калеб всё время шёл за тобой после уроков… Тайком… Такой худой был тогда… Вечно в выцветшей одежде…

Я помнила.

Тогда Калеб был бедным мальчишкой из семьи сицилийских эмигрантов.

Замкнутым.

Голодным.

Слишком гордым, чтобы просить о помощи.

После школы он шёл за мной на расстоянии полквартала, просто чтобы убедиться, что я добралась домой.

А потом был тот дождливый вечер.

Переулок.

Несколько пьяных подростков.

И Калеб, который закрыл меня собой.

Когда приехала полиция, его лицо было залито кровью, а несколько рёбер оказались сломаны.

Но даже тогда он улыбнулся мне разбитыми губами и прохрипел:

— Не бойся, Елена… Всё уже нормально…

После этого мы стали неразлучны.

Мама воспитывала меня одна и сама едва сводила концы с концами.

Но она всё равно постоянно звала Калеба к нам ужинать.

А когда тяжело заболела его бабушка, мама отдала почти все свои сбережения на лечение.

— Он хороший мальчик… — прошептала мама, слабо улыбаясь. — Просто жизнь у него тяжёлая… Вы должны… жить счастливо…

Я крепко сжала её ладонь и уткнулась лицом в её сухую, почти невесомую руку.

И впервые за долгое время разрыдалась.

Да.

Ради мамы я была готова проглотить любое унижение.

Любую боль.

Но, кажется, судьба особенно любит добивать тех, кто и так уже стоит на коленях.

Поздней ночью мне снова позвонили из пансионата.

На этот раз голос медсестры дрожал от паники.

— Елена! У вашей матери внезапная остановка сердца и дыхания! Состояние критическое! Реанимация уже идёт!

Я даже не успела нормально одеться.

Схватила ключи от машины и выбежала за дверь.

И в тот момент, когда я распахнула её —

из темноты на меня двинулась толпа людей.