4

Егор

Кабинет отца был выдержан в стиле «холодная роскошь»: темное дерево, хромированный сталь, одна абстрактная картина на стене, стоившая, как чей-то годовой доход. Это была не просто комната; это был манифест, высеченный в дубе и металле. Манифест власти, недоступности, превосходства. Здесь принимались решения, ломавшие судьбы людей, а звук тикающих напольных часов отмерял не время, а денежные потоки. Я всегда ненавидел эту комнату. Ненавидел с детства, когда меня впервые привели сюда «для серьезного разговора». Тогда я был мал, а кабинет казался огромным и пугающим, как пещера сказочного великана. С тех пор он уменьшился, но страх и отвращение лишь затвердели, превратившись в холодный ком в груди.

- Ты просадил сделку, Егор, - отец не смотрел на меня, изучая какую-то бумагу. Его голос был ровным, без эмоций, и от этого становилось еще гаже. - Ты позволил этим провинциалам себя обойти. Они увидели слабину.

Он произнес это так, будто констатировал погоду. Ни тени сомнения, ни капли сожаления. Только констатация факта, как приговор. Бумага в его руках, скорее всего, была отчетом, детально описывающим каждый мой промах. У него всегда были все данные. Всегда. Его сеть информаторов работала безупречно, опутывая компанию и нашу частную жизнь невидимой, но прочнейшей паутиной. Я часто задавался вопросом, знает ли он в этот самый момент, сколько чашек кофе я выпил сегодня или о чем думал, стоя у окна. Вероятно, знал. Контроль был его второй натурой, кислородом, которым он дышал.

Я сжал кулаки под столом. Слабину. Он говорил о том, что я отказался идти на их условия, потому что они были откровенно похабными по отношению к нашим субподрядчикам. Отец называл это «слабиной». Я называл это остатками совести. Жалкими, крошечными осколками чего-то человеческого, что еще теплилось внутри, вопреки всем годам тренировок, нацеленных на их полное уничтожение. Эти люди, эти самые субподрядчики, были не просто строчками в бюджете. Я видел их цех за городом, встречался с их мастером, который с гордостью показывал мне станки, выпестованные до блеска. У него там же работал зять, а дочь вела бухгалтерию. Это была не фирма – это была их жизнь, вложенная в каждый винтик. Согласиться означало обречь их на кабальные условия, на работу в ноль, на медленное угасание. И я не смог. Не смог произнести «да», глядя в глаза тому самому дяде, который после встречи похлопал меня по плечу и сказал: «Сынок, видно, что ты – свой». Какой же я, к черту, свой? Я – чужой. Чужой в их мире простых смыслов, и все более чужой в своем собственном.

- Они хотели зажать людей, - пробурчал я, глядя в окно на серое небо. Оно было плоским и тяжелым, как свинцовая крышка. - Я не мог…

- В бизнесе нет места «не мог», - он, наконец, поднял на меня глаза. Холодные, как лед. Лед голубых озер, под которым не водится никакой жизни. - Есть место результату. Ты его не предоставил. Марина рассказала, что ты был рассеян все прошлую неделю.

Вот как. Уже и марина вступила в игру. «Подходящая невеста», которую они мне подобрали. Дочь отцовского партнера. Хищница в платье от «Шанель», с маникюром, острым, как когти, и взглядом, выверяющим стоимость всего и вся. Наше общение было серией изысканных дуэлей, где каждый комплимент был фехтовальным выпадом, а улыбка – прикрытием для расчета. Я представлял, как она будет хозяйничать в этом кабинете, переставляя вещи, внося свой запах – терпкий, дорогой, подавляющий. Как будет смотреть на меня тем же оценивающим взглядом, что и отец. И меня слегка подташнивало. Брак как стратегическое слияние активов. Любовь как нерациональная и ненужная опция, отключенная за ненадобностью.

- Марина не имеет отношения к моей работе, - отрезал я, чувствуя, как по спине пробегает знакомый холодок неповиновения. Это был детский, бесполезный жест, но иного у меня не оставалось.

- Имеет. Она будет твоей женой. Ее интересы - теперь твои интересы. Перестань заниматься ерундой.

Под «ерундой» он имел в виду все, что не приносило сиюминутной прибыли. Искусство. Музыку. Чтение. Чувства. Весь тот неосязаемый, хрупкий мир, который не имеет курса на бирже и не котируется в рейтингах. Мир, в котором я пытался укрыться, как в убежище. Моя квартира была завалена книгами, которые он в лучшем случае называл «макулатурой». На рояле, на который я почти не находил времени, пылился сборник Рахманинова. Это была моя тихая, частная фронда. И он знал о ней. И методично выжигал, как сорняк.

Я вышел из кабинета, чувствуя себя загнанным зверем. Давление в висках, комок в горле, пространство, сужающееся до размеров лифта, а затем и до салона автомобиля. Весь этот мир - дутый, фальшивый, пахнущий не деньгами, а тоской. Тоской по чему-то настоящему. По шершавой поверхности, по неидеальной линии, по голосу, в котором слышна живая, необработанная эмоция. Мне нужно было куда-то деться. Где-то, где не пахнет деньгами и лицемерием. Где красота не имеет цены, а правда не требует доказательств. И я поехал туда. В школу. Это было иррационально, импульсивно, глупо. И единственно возможно.

Стоя в подъезде, я ловил себя на абсурдности ситуации. Егор Романов, наследник империи, ждет как школяр у дверей класса, чтобы поговорить с учительницей младших классов. Если бы об этом узнали в моем кругу… Меня бы просто подняли на смех. Сочли бы нервным срывом, слабостью. Но когда я увидел ее в дверях - снова в своем большом свитере, с испачканными в клею руками, с усталым и таким искренним лицом - вся дурь дня куда-то улетучилась. Она была глотком реальности. Антидотом против фальши, в которой я тонул с головой. В ее глазах не было расчета. Была лишь усталость, легкое недоумение и та самая подлинность, которую я тщетно искал в каждом уголке своей жизни. Она не играла роль. Она просто была. Учительница, задержавшаяся после уроков, чтобы сделать с детьми поделки. Это было настолько просто и настолько чисто, что почти физически обожгло.

Я вошел, стараясь казаться непринужденным. «Я к вам». Лучшей фразы придумать не мог. Ее растерянность была восхитительна. Она смотрела на меня такими широкими глазами, словно я был пришельцем с другой планеты. И по сути, так оно и было. Мы были с разных планет. Моя – отлаженная, стерильная, ледяная. Ее – шумная, теплая, пахнущая пластилином, яблочными огрызками и детским потом. И в этот момент тяготение ее планеты оказалось сильнее.

Я поблагодарил ее. Не из вежливости. Я и правда был благодарен. Она ткнула меня носом в мою же халатность по отношению к брату. И это задело за живое. Не как укол в самолюбие, а как щелчок по лбу, возвращающий к реальности. Заставило по-настоящему поговорить с Даней, не откупаясь, не отделываясь дежурными фразами, а глядя в глаза и объясняя. Объясняя, почему я вечно занят, почему пропускаю его выступления, почему наша семья – это не семья, а корпорация. И он, черт возьми, услышал. Не сразу, не без скепсиса, но услышал. И в его взгляде появилось что-то кроме привычной обиженной замкнутости. Это был ее заслуга. Ее простые, неуклюжие слова сработали там, где падали в пустоту все мои попытки.

Я подошел ближе. Класс был таким маленьким, таким тесным. Он был полон ею. Ее присутствием. Ее энергией. Ее запахом - ваниль и что-то сладкое, молочное, детское. Не духи, не парфюмерная композиция за пятьсот евро. Естественный запах ее кожи, ее волос, может, шампуня или крема для рук. После удушающих ароматов маминых гостей, смеси французских духов и тонкого запаха коньяка, и после терпкого, доминирующего парфюма Алиски это было как бальзам. Как глоток чистого воздуха после смога.

Я нашел предлог прикоснуться к ней. Вернее, к этому дурацкому блестящему дождику на ее плече, оставшемуся от детской поделки. Это был ничтожный повод, почти комичный. Но для меня он стал событием. Мои пальцы едва не дрогнули, когда я снимал его. Она замерла, затаив дыхание. Я видел, как вздрогнула ее кожа под натиском моих пальцев, как по ней пробежали мурашки. Она боялась. И ей это нравилось.

Это читалось в ее глазах, в легкой дрожи, пробежавшей по ее телу, в том, как она слегка отпрянула, но не отстранилась полностью. Боже, она была прекрасна в своем смятении. Настоящая. Живая. Не играющая в какие-то игры. Ее реакция не была просчитана, не была частью ритуала соблазнения. Это был чистый, неконтролируемый отклик. И в своей простоте он был сильнее любого мастерского флирта.

Я сказал, что мне здесь нравится. И это была чистая правда. Здесь не было официоза, не было необходимости быть кем-то: наследником, партнером, женихом. Можно было просто быть. Рядом с ней. Быть тем, кто пришел поблагодарить. Быть просто мужчиной, который заметил блестку на плече женщины. Это была головокружительная, почти крамольная свобода.

Я уходил, оставив ее в растерянности. И этот последний выпад - «звоните мне лично» - был чистейшей воды наглостью. Я знал это. Но я не мог удержаться. Мне нужно было оставить ей крючок. Леску, за которую я смогу потянуть, когда мне снова станет невыносимо душно в моем золотом мире. Это был эгоизм. Я понимал, что втягиваю ее в свои сложные, грязные игры, приношу ветер из своего мира в ее хрупкий, упорядоченный мирок. Но желание снова ощутить этот чистый воздух, это чувство подлинности, было сильнее угрызений совести. Я уже тогда чувствовал, что она – не просто развлечение. Она – необходимость. Как кислород для человека, задыхающегося в заполненном инертным газом сейфе.

Я сел в машину, но не поехал сразу домой. Я сидел и смотрел на освещенные окна школы, представляя, как она там, одна, пытается прийти в себя. Как ее щеки горят, а сердце колотится. Как она, наверное, проводит рукой по месту, где только что были мои пальцы. Из-за меня. Это было новое, опьяняющее ощущение. Не та дешевая лесть, которую мне расточали подхалимы, желающие что-то получить. И не подобострастие наемных работников, в чьих глазах читался лишь страх и расчет. Это был чистый, ничем не разбавленный страх, смущение, интерес и, да, проблеск притяжения в глазах женщины, которую я зацепил. Не своими деньгами. Не своим положением. Не обещаниями или связями. А просто собой. Своим нахальным поведением, своим прямым, может быть, даже грубоватым вниманием. Я был для нее не Романовым – сыном богатого магната, имеющего практически неограниченные возможности. Я был просто неожиданным, странным, тревожащим мужчиной. И в этом была невероятная ценность.

Я завел двигатель и уехал. Но образ ее - растерянный, испуганный, с клочком блесток в волосах, которые она, наверное, еще не заметила, - не выходил у меня из головы весь вечер. Он вставал перед глазами, когда я пытался разбирать документы, и цифры расплывались в тумане. Когда я слушал нудные, отточенные речи отца за ужином о новых рыночных трендах. Когда Алиска звонила и томным, вышколенным голосом спрашивала, когда же я, наконец, отвезу ее в Париж на неделю высокой моды, как обещал. Ее голос был белым шумом на фоне той навязчивой мелодии, что звучала во мне. Мелодии из запаха ванили, тишины опустевшего класса и широких глаз цвета хмурого неба. Она была простой, но засела глубоко в сознании, вытесняя все остальное.

Это была игра. Я понимал это. Опасная и абсолютно непрактичная игра. Игра с непредсказуемыми правилами и совершенно непонятным для меня финалом. Но впервые за долгие годы я чувствовал настоящий, живой азарт. Не холодный азарт игрока, ставящего на кон миллионы, а теплый, трепещущий, первобытный азарт охотника, вышедшего на след дичи, которая может дать неожиданный отпор, увести в неизведанные чащи, поранить или даже сама стать охотником. Я не знал, что буду делать дальше. Не знал, чего хочу от этой девушки в большом свитере. Любви? Спасения? Просто острых ощущений? Но я знал, что вернусь. Снова и снова. Как наркоман, нашедший свой единственный эликсир. Потому что в ее классе, пахнущем клеем, бумагой и детством, я чувствовал себя живее, настоящие, свободнее, чем где бы то ни было в своем огромном, дорогом, мертвом мире. И ради этого чувства, ради этого глотка жизни, я был готов на многое. На риск, на конфликт, на абсурд.

Даже на то, чтобы снова оказаться в роли провинившегося школьника. Только на этот раз меня бы отчитывала не суровая завуч с указкой, а эта хрупкая, неидеальная девушка с глазами цвета дождливого неба и руками, пахнущими ванилью и школьным мелом. И, черт возьми, мне уже начинало это нравиться. Нравиться до дрожи в коленях и странного, давно забытого тепла где-то в области сердца. Это был опасный путь. Но это был единственный путь, ведущий не в пропасть бесчувственного существования, а куда-то в свет. И я решил идти по нему, куда бы он ни привел.