Глава 3

Наше время.

В коридоре женской половины дома пахло сандалом и сухими розами, мать постоянно раскладывала лепестки по медным чашам. Стены здесь казались уютнее, чем в мужской части: вместо голого камня их закрывали тканые панно с павлинами, а на полу лежали чистые тростниковые циновки, которые меняли каждую весну.

Прия возвращалась к себе в комнату после душа. Босые ступни бесшумно ступали по гладким коврикам. На повороте в галерею она увидела отца и невольно замедлила шаг.

Он редко заглядывал сюда в такое время. Обычно отец приходил на женскую половину ближе к ночи, выпить чаю с матерью или спокойно обсудить то, о чём не стоило говорить при старейшинах клана. Сейчас, в вечерних сумерках, его фигура в белой курте и светлом тюрбане выглядела слишком массивной и чужой среди домашних вышивок и чисто женских мелочей.

— Намасте, отец, — негромко сказала Прия, уважительно склонив голову.

Он коротко кивнул, погруженный в свои мысли, и даже не посмотрел на неё.

Отец прошёл дальше по коридору, туда, где за плотной портьерой начиналась малая гостиная. В этой комнате мать обычно собиралась с женщинами из соседних семей за просмотром сериалов, обсуждала общие дела, а по вечерам здесь всегда горел мягкий свет торшеров и работал настенный вентилятор. 

Прия осталась стоять у арки. Возвращаться к себе сразу перехотелось. Что-то в выражении лица папы заставило её насторожиться. Он никогда не приносил рабочие проблемы в дом, если ситуация не была действительно серьёзной.

Девушка сделала несколько шагов назад и аккуратно прислонилась к дверному косяку. Плотный бархат портьеры надёжно её скрывал, но в узкий зазор между тканью и стеной была видна часть комнаты: низкий резной столик, медный чайник и руки матери, которая нервно перебирала край своего сари.

Отец стоял у окна спиной к ней, заложив руки за спину.

— Аджит, — голос матери прозвучал мягко, но отчётливо. — Нам нужно поговорить о Прии. Ей скоро девятнадцать.

Отец промолчал. Прия заметила, как у него напряглись плечи. Он терпеть не мог, когда ему напоминали о делах, которые он не мог решить прямо сейчас, простым приказом.

— Что ещё? — спросил он наконец.

— Она взрослая девушка. В колледж ты её не пустил, хотя она просила. Я понимаю, что сейчас все деньги уходят на хозяйство. Но пора думать о её будущем. Она не может вечно сидеть дома, старейшины начнут задавать вопросы.

Прия поджала губы, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Мать всё перевернула. Прия просила о колледже не ради учёбы, ей нужна была легальная отсрочка на пару лет, хотелось выиграть время, чтобы подольше не думать о неизбежном: о замужестве и переезде в чужой дом к незнакомому мужчине.

— Я занимаюсь этим, — отрезал отец, и его голос заметно потяжелел. — Несколько семей отказались, гороскопы не совпали. У меня есть ещё варианты, но сейчас не время для сватовства.

— Почему? Чего мы ждём?

— Ты прекрасно знаешь ситуацию, — в тоне отца прорезался металл. — Два года неурожая. Банки требуют выплат, проценты растут каждую неделю. Приданое дочери нашего клана не может быть копеечным, иначе нас поднимут на смех. Ты хочешь, чтобы Шехаваты опозорились перед общиной? Чтобы Прию отдали замуж как нищую крестьянку?

Мать сразу замолчала. Пальцы, сжимавшие край сари, побелели.

— Я не хочу позора для дома, — тихо ответила она после паузы. — Но и тянуть нельзя, девочка перерастает свой возраст.

— Не учи меня, что делать с моей семьёй, Чандра, — жёстко оборвал её отец. — Я найду Прии достойного мужа, когда придёт срок. Он будет равен нам по крови и положению, а пока пусть дочь сидит дома и помогает тебе. Не лезь в мужские дела, Чандра.

Отец круто развернулся и направился к выходу.

Прия быстро отступила от портьеры и скользнула вглубь коридора. Отец даже не повернул головы в её сторону, он прошёл мимо и скрылся за поворотом, ведущим на мужскую половину.

Девушка вернулась в свою комнату и прислонилась спиной к двери. Сердце билось чуть быстрее обычного, но не от страха перед отцом, а от ясного осознания: семейные дела идут из рук вон плохо.

Самого замужества она не боялась, с детства перед глазами были примеры старших сестёр и кузин. В их кругу никто не ждал от брака безумной любви; важнее были взаимное уважение, выдержка и умение держать лицо перед людьми. Она была готова к этой роли.

Ей просто было по-человечески жаль уезжать отсюда. Она привыкла к этому дому, знала каждый его угол и любила кусты дикого жасмина под окном, которые цвели дважды в год.Прия посмотрела на свои пальцы, они слегка подрагивали.

— Ещё бы год, — негромко сказала она в пустоту комнаты. — Хотя бы один год.

Судя по тому, что она только что услышала, этого года у неё могло не быть.

***

Личный кабинет на мужской половине дома всегда помогал Аджиту прийти в себя. Здесь всё было устроено просто: каменные стены, пол из тёмного, гладкого сланца, массивный сундук в углу. На стенах висели старые ружья и кинжалы, которые слуги регулярно чистили.

Письменный стол стоял прямо напротив окна, выходящего во внутренний двор. Аджит тяжело сел в кресло. Кожа под его весом скрипнула.

Разговор с женой оставил неприятный осадок. Она беспокоилась о дочери, и в чём-то её претензии были справедливы, но Чандра сидела на своей половине, перебирала сухие лепестки роз и понятия не имела, в какую яму они катятся. Женщина не понимала, что городские кредиты медленно, месяц за месяцем, сжирают всё, что их род копил поколениями.

Эти проклятые банки сначала охотно давали деньги под залог земли, а теперь выжимали из хозяйства последнее.

Дверь кабинета открылась без стука, заставив Аджита нахмуриться. На пороге стоял Викрам, его старший сын. Двадцатисемилетний, крепко сбитый, с густой бородой, обычно он держался абсолютно уверенно, но сейчас на нём лица не было. Сын тяжело дышал.

— Что случилось? — Аджит выпрямился в кресле.

— Оптовик из Джайпура, — резко выдохнул Викрам. — Сингхания. Он отказался принимать нашу партию тмина.

— Что значит «отказался»? — Аджит нахмурился. — У нас контракт.

— Он расторг его в одностороннем порядке. Говорит, нашёл поставщика дешевле.

— Насколько дешевле?

— На двенадцать процентов. Отец, мы не можем упасть так низко. Если скинем цену, нам просто нечем будет платить проценты по кредитам. Это чистый убыток.

Аджит со злостью сжал подлокотники кресла. Сингхания работал с ними давно. Пять лет они поставляли ему лучший товар в округе, и теперь этот делец уходит к кому-то другому из-за двенадцати процентов.

— Кто перебил цену? — глухо спросил Аджит.

— Не говорит. Твердит, что это коммерческая тайна.

— Какая тайна? — процедил Аджит, поднимаясь из-за стола. — Нас сознательно выдавливают с рынка. Кто-то очень богатый хочет, чтобы мы разорвали штаны на этих долгах.

Викрам угрюмо молчал, признавая правоту отца.

— Это ещё не всё, — тише добавил сын. — Пришло извещение из банка в Джайпуре. Наш самый крупный кредит перекуплен.

Из переулка долетел далёкий, резкий крик павлина. Аджит смотрел на сына и не мог поверить услышанному.

— Как это перекуплен? Кем? — после недолго молчания спросил побледневший Аджит.

— Банкиры слили долг мумбайским крысам! Это удар в спину, папа!

— Название фирмы?

— Ничего конкретного. Я уже отправил человека в Джайпур, чтобы вытрясти подробности из банковских клерков, но пока тишина.

Аджит грохнул кулаком по столу. Власть, которую его дед и отец выстраивали десятилетиями, рассыпалась на глазах. Земля предков теперь фактически принадлежала банкирам, а уважение в общине, которое всегда держалось на стабильности рода, готово было рухнуть из-за каких-то невидимых дельцов из Мумбаи.

— Выясни всё, — приказал Аджит. — Из-под земли достань мне имя того, кто скупает наши долги. Срочно ищи нового покупателя на тмин. Нельзя показывать рынку, что мы просели. Если один отказался, другие тоже начнут крутить носом.

— Ребята уже поехали в Джайпур и Ахмедабад. Найдём сбыт, отец.

— Найдите, — повторил Аджит. — Мы закроем оставшиеся кредиты. Чего бы нам это ни стоило. Продадим дальние угодья, пустим скот под нож, но долги отдадим.

Викрам коротко кивнул, понимая, что спорить бесполезно, и молча вышел, прикрыв за собой дверь.

Аджит остался один. Он встал, подошёл к окну и посмотрел на улицу, где ветер шевелил жёсткие листья баньяна. Впервые в жизни он чувствовал, как на душе нарастает предчувствие большой беды.