Глава 2

Настоящее время.

Шанкар на пару секунд прикрыл глаза. За панорамным стеклом высотки в Бандре плавился от влажного удушья вечерний Мумбаи, но тут работал кондиционер.

Шанкар сидел во главе длинного переговорного стола из тёмного полированного дерева. По многолетней привычке он устроился спиной к окну — так уходящее солнце не ослепляло, зато хорошо видно лица собеседников. Напротив, едва дыша от напряжения, расположились трое: главный юрист компании Раджив Мехта и двое молодых финансовых аналитиков. Наглаженные, строгие костюмы мужчин, казались Шанкару одинаковыми, да и сами они в его глазах сливались в безликую массу амбициозного офисного планктона.

— Банкир в Джодхпуре сломался, — заговорил Мехта. В его голосе, обычно спокойном и чуть распевном, сейчас сквозило сдержанное торжество. Юрист аккуратно поправил очки, в которых отражался свет ламп. — У Шехаватов два крупных кредита, под залог пошли семейные земли и дом. Через цепочку наших номинальных фирм мы выкупим один долг. Переговоры завершены. Второй тоже постараемся перехватить.

— Кто слил долги? — не открывая глаз, глухо спросил Шанкар.

— Коммерческий банк «Марудара» и один из крупных кооперативных фондов в Пали. У обоих балансы трещат от невозвратных займов, так что наши юристы предложили банку цену, от которой те не смогли отказаться. Они были счастливы избавиться от этого балласта.

Шанкар медленно кивнул. Его указательный палец мерно, в такт каким-то тяжёлым мыслям, застучал по лакированной столешнице. Этот звук заставил аналитиков синхронно выпрямить спины.

— Не надо душить их сразу, — произнёс Шанкар после затянувшейся паузы. Он открыл глаза и уставился на юриста ледяным, немигающим взглядом. — Пусть Аджит просыпается каждое утро и наблюдает, как его благословенный мир трещит по швам и осыпается пеплом. Сначала отберите землю. Потом выкупите долг в кооперативе. Затем растопчите его авторитет среди старейшин клана. Действуйте медленно, с изощрённой жестокостью. Я хочу, чтобы он физически ощущал каждый удар, но не понимал, кто забивает гвозди в гроб его хвалёного рода.

Мехта, сглотнув, поспешно сделал пометку в блокноте. От былой уверенности юриста не осталось и следа, перед яростью хозяина пасовали даже самые опытные волки бизнеса.

— А что с его деловыми партнёрами? — тише спросил Шанкар.

— Мы плотно взялись за троих крупнейших оптовиков, на которых держался весь сбыт Шехаватов. Двое сломались, третий пока упирается, твердит про вековую дружбу семей и законы чести Раджастхана.

— Если у него слишком развита совесть — найдите на что надавить, в бизнесе нет места сантиментам. Пусть оптовики по очереди разрывают контракты, так интереснее.

— Всё сделаем, господин.

Шанкар откинулся на кожаную спинку кресла, он был доволен, всё шло по плану. 

— Что раскопали по его семье?

— Жена, двое сыновей. Старшему двадцать пять, помогает отцу. Есть дочь, Прия. Ей восемнадцать. Из дома почти не выходит, училась в женской школе. Она настоящая гордость отца, каноническая раджпутка. Шехават вовсю ищет для неё влиятельного жениха из высших каст, чтобы укрепить шатающееся положение, но пока плохо получается.

Шанкар, едва заметно улыбнулся.

— Продолжайте давить по всем фронтам. Через два месяца Аджит Шехават будет стоять передо мной на коленях. А сейчас идите по домам.

Аналитики быстро переглянулись. Шанкар поймал их полный ужаса взгляд, но лишь мысленно усмехнулся. Они выросли в сытом Мумбаи и понятия не имели, как вершатся дела там, откуда родом его мать. Если ты не убьёшь врага, он уничтожит тебя и твою память.

— Нам всё ясно, господин Шанкар, — Мехта быстро встал. 

Подчинённые поспешно собрали документы и покинули кабинет. Дверь закрылась, мягко щёлкнув замком. Шанкар остался один. Он поднялся с кресла и неторопливо подошёл к панорамному окну.

За стеклом бушевал огнями ночной мегаполис. Высотки Бандры сверкали миллионами неоновых вывесок, а внизу, в ущельях улиц, бурлила бесконечная, сверкающая река из тысяч автомобилей. Отсюда этот хаос казался россыпью бриллиантов, небрежно брошенных на чёрный бархат. Чуть дальше, в темноте, угадывалось Аравийское море.

Шанкар думал о том, что пришло время платить по долгам. Скоро он приедет в Раджастхан, туда, где когда-то родилась мать. Он уже не испуганный восьмилетний мальчишка, которому не поверила полиция. Он — хозяин жизни и безжалостный охотник.

Шанкар подошёл к столу, вытащил из ящика дорогой блокнот. Перьевая ручка уверенно вывела на чистой странице несколько букв, складывающихся в имя: Прия.

Шанкар резко, с нажимом подчеркнул слово раз, потом другой. Кончик дорогого пера с сухим треском прорвал плотную бумагу.

Блокнот захлопнулся и исчез в недрах стола.

Тридцать два года назад.

Ночь опустилась на раджастханскую деревню внезапно, словно тяжёлое чёрное покрывало. Горячий ветер, прилетевший из самого сердца пустыни Тар, принёс с собой удушливые запахи иссушенной земли, горькой полыни и навоза от давно потухших очагов. Где-то на окраине истошно завыли бродячие собаки, но вскоре замолкли, и над округой вновь повисла зловещая, звенящая тишина.

Дивья сидела на самом краю жёсткой деревянной кровати в своей комнате. Их семейное поместье, как и положено дому уважаемых раджпутов, было строго разделено на две изолированные половины. С одной стороны двора находилась мардана — мужская часть, где бодрствовали отец и братья, туда приходили гости, там решались дела. С другой — зенана, закрытый женский мир, надёжно скрытый от чужих глаз высокими стенами. Даже служанки ночевали отдельно, в пристройке возле кухни, так что Дивья осталась в этом крыле только с женой брата.

Мать ушла из жизни год назад, старших сестёр отец давно выдал замуж в дальние деревни, а младших детей в семье не было. В огромных, полутёмных комнатах, гуляло эхо. На мужской половине сейчас крепко спали уставшие за день мужчины: суровый отец, старший брат и трое младших. Дивья знала, что сквозь толстые глинобитные стены и широкий внутренний двор до них не долетит ни один шорох.

Её пальцы судорожно сжимали маленький узелок из грубой ткани. Весь её нехитрый скарб: две смены простых хлопковых сари, серебряные серьги матери — единственная память, подаренная на шестнадцатилетие. 

В комнате царил густой полумрак. Луна только всходила, и свет едва просачивался сквозь резные деревянные ставни, выписывая на глиняном полу причудливые, пугающие узоры.

Дивья заставила себя подняться. Ноги казались ватными, противная мелкая дрожь пробегала от щиколоток к коленям, а сердце стучало так сильно, что, казалось, его удары слышны на улице. Она аккуратно надела сандалии из мягкой верблюжьей кожи, и до боли затянула ремешки на лодыжках.

Стараясь не дышать, девушка выскользнула в длинный, тёмный коридор женской половины. Каменные плиты пола дышали дневным жаром, подошвы обуви скрадывали звуки её шагов. Она двигалась как тень, боясь задеть плечом побелённые стены.

Небольшая калитка для слуг находилась в дальнем углу двора, разделяющем женский сад и деревенский переулок. Дивья смазала её петли маслом и приоткрыла засов ещё днём. Теперь оставалось лишь слегка надавить на старое дерево.

Калитка едва слышно звякнула. Дивья замерла, вжав голову в плечи, готовая в любую секунду броситься назад, упасть в ноги отцу и вымолить прощение.

В доме было тихо. Дивья сделала шаг за порог и осторожно прикрыла за собой дверь.

В тени раскидистого баньяна, чьи воздушные корни свисали до самой земли, переминались с ноги на ногу две фигуры. Кирти, которую Мира прислала для организации побега. Она была закутана в глухое тёмное сари и почти сливалась с ночным пейзажем. Рядом с ней стоял её старший брат, коренастый и хмурый парень.

Кирти быстро сделала шаг вперёд, ободряюще сжала ледяную ладонь Дивьи.

— Идём скорее. Только, ради бога, молчи.

Они быстрым шагом припустили по разбитой грунтовой дороге, уводящей прочь от родных мест. Никто из них не смел обернуться. Дивья чувствовала, как пыль забивается в сандалии, но не обращала на это внимания, страх гнал её вперёд. Полтора километра до старого шоссе они преодолели в полной темноте: почти бежали, когда дорога шла под уклон, и тяжело дышали на песчаных подъёмах.

Наконец, у обочины показался силуэт внедорожника. Брат Кирти прыгнул за руль, а девушки юркнули на заднее сиденье.

Автомобиль поехал. Парень не зажигал фары, машина медленно двигалась в полутьме.

Дивья без сил откинулась на спинку сиденья и прикрыла веки. Ей было страшно, но в то же время она ощущала пьянящее чувство свободы.

До окружного центра Пали они добирались около двух часов. Машину нещадно трясло на колдобинах, Кирти быстро сморило, и она уткнулась носом в плечо Дивьи. 

В Пали, на окраине крошечной, пропахшей дизелем автобусной станции, их уже поджидала незнакомая женщина. Суровая, плотного телосложения, в самом простом вдовьем хлопковом сари, она без лишних слов бесцеремонно ухватила Дивью за локоть и потащила к пыльному ночному автобусу, у которого уже завели двигатель. Кирти осталась стоять у машины.

— Прощай, сестрёнка, — тихо шепнула она. — Главное — никогда, слышишь, никогда не смотри назад.

Дивья лишь судорожно кивнула в ответ — ком застрял в горле, лишая её дара речи.

В салоне автобуса было невыносимо душно. Пахло застарелой махоркой, дешёвыми специями, машинным маслом и потом десятков работяг. Дивья забилась в угол у грязного окна, накрылась шалью и уставилась в темноту. Автобус подпрыгивал на ухабах, бросая её из стороны в сторону, но она вцепилась в узелок и терпела. Девушка закрыла глаза, и в памяти со всей отчётливостью, словно это было вчера, всплыл день её помолвки.

Семь дней назад просторный внутренний двор их дома преобразился до неузнаваемости. Слуги застелили земляной пол яркими, дорогими коврами ручной работы. Из города приехали важные гости, статные мужчины в белоснежных куртах и пышных, праздничных тюрбанах. Женщины толпились на веранде под нарядным навесом. Дивья сидела среди них, словно безликая кукла: её голова и лицо были плотно накрыты тяжёлой шалью, расшитой золотыми нитями. Ни один мужчина не имел права увидеть её лица до свадьбы.

Отец величественно поднялся со своего места, и гомон голосов мгновенно стих.

— Отныне и навек кровь великих родов Бахти и Шехават соединится в этом священном союзе, — громко объявил он.

Ей, невесте, никто не сказал ни слова. Никто не поинтересовался её желаниями, не спросил, мил ли ей суровый незнакомец, за которого собрались отдать замуж. Её просто обменяли, как породистую кобылицу, ради союза двух кланов.

К отцу подвели Аджита. Из-за плотной ткани шали Дивья не могла разглядеть его лица — перед глазами предстал лишь мощный, подавляющий силуэт: непривычно широкие плечи, огромный праздничный тюрбан. Отец Дивьи обмакнул большой палец в чашу с багровой киноварью, смешанной с рисовой мукой, и размашисто нанёс Аджиту на лоб ритуальный знак — тилак. Этим жестом он официально признавал его зятем и благословлял их будущую совместную жизнь.

Женщины тут же радостно зашептали, захлопали в ладоши. Тётки и кузины принялись ласково гладить Дивью по плечам, поздравляя с великой честью.

— О, какая благословенная пара!

— Аджит — настоящий мужчина, за ним ты будешь как за каменной стеной. Тебе несказанно повезло, девочка.

Дивья сидела, не шевелясь. Её кулаки были сжаты под шалью так сильно, что ногти вонзились в ладони до крови. Ей хотелось закричать во весь голос, сорвать эту удушающую золотую тряпку, швырнуть её под ноги улыбающимся старикам и заявить, что она не станет покорной рабыней Аджита.

Вековые традиции Раджастхана держали её за горло мёртвой хваткой. Ослушаться отца означало покрыть весь род вечным позором, который смывается только кровью.

Отец Аджита властно хлопнул в ладоши, давая знак своим слугам. Те внесли тяжёлые подносы с дарами: рулоны тончайшего шёлка, корзины с редкими фруктами, традиционные сладости. Старинный кинжал в простых, потёртых ножнах из тёмной кожи.

— Это личный дар моей невестке, — громогласно произнёс старик, обращаясь к отцу Дивьи. — Мой сын клянётся защищать её жизнь и честь до последнего вздоха. Этот клинок — символ нашей нерушимой клятвы.

Женщины вокруг разразились восторженными возгласами. Дивья лишь обречённо опустила голову ещё ниже. Именно в ту секунду она окончательно поняла: нужно бежать.

На рассвете старый автобус, наконец, выбрался на загруженную федеральную трассу. В утренней дымке промелькнули величественные розовые форты Джайпура.

Потянулась бесконечная вереница изнурительных пересадок, наконец, огромный, бурлящий вокзал, откуда уходил поезд на Мумбаи. Дивью передавали сопровождающим, она была не одна, ей обещали, что помогут, и делали это.

В общем вагоне третьего класса творился настоящий ад. Деревянные полки скрипели от непомерной тяжести, люди сидели и лежали буквально друг на друге, а на полу, среди тюков и баулов, играли дети. В раскалённом воздухе стоял густой, удушливый коктейль из запахов дешёвого чая-масала, жаренных в масле лепёшек-пури и дешёвого табака.

В потайном кармане Дивьи лежал новенький паспорт, который ей тайно передали ещё в Пали. Имя в документе оставили прежним — Дивья. А вот фамилия теперь была совершенно чужой и безликой, за которой можно легко спрятать своё прошлое. Шарма — распространённая фамилия, по такой её никогда не найдут.

Девушка без конца крутила это слово на языке, пытаясь сродниться с ним. Дивья Шарма. Теперь это её суть.

Она больше не Бахти, не дочь грозного раджпута Протапа.

Она никто, но свободная. А вдруг всё только сон и отец или жених разыщут?

***

Поезд с оглушительным скрежетом затормозил у перрона вокзала Чхатрапати Шиваджи ранним утром.

Гигантский Мумбаи обрушился на деревенскую девушку подобно лавине. Дивья, никогда не выезжавшая за пределы родной деревни, застыла на месте от ужаса и восторга. Вокруг неё бушевал человеческий океан: кричали на непонятном наречии носильщики в красных куртах, сновали деловые люди в европейских костюмах, звенели колокольчики торговцев водой. Город оглушал какофонией звуков, рёвом моторов и незнакомыми запахами морской соли, гниющих фруктов и дорогого парфюма.

Суровая женщина-сопровождающая, ни на шаг не отходившая от неё, уверенно вывела Дивью через викторианские арки вокзала на привокзальную площадь, забитую чёрно-жёлтыми такси. Она бесцеремонно толкнула девушку в салон старенького «Амбассадора» и назвала водителю адрес на маратхи.

Они добирались до места около сорока минут, петляя по гигантским эстакадам, проезжая мимо сверкающих, зеркальных витрин магазинов и тут же проваливаясь в зловонные трущобы, где крыши домов были покрыты синей полиэтиленовой плёнкой. Дивья широко раскрытыми глазами впитывала эту безумную палитру новой жизни, стараясь запомнить каждую деталь.

Такси резко затормозило в одном из невзрачных, тесных переулков.

Женское общежитие благотворительной организации «Шанти» располагалось в глубине двора. Старое трёхэтажное здание, чьи жёлтые стены давно покрылись трещинами от высокой влажности. На верёвках сушилось разноцветное бельё, под ногами крутились тощие куры, а на каменном крыльце сидела благообразная пожилая женщина в очках, неторопливо перебирая рис в подносе. Они поздоровались и представились друг другу. Незнакомку звали Манарама.

— Твоё пристанище на втором этаже, комната-номер двенадцать, — сухо бросила Манарама, передавая ей ключ. 

— Устраивайся. И не высовывайся пока без нужды. Скоро тебя устроят на работу, а пока будут кормить бесплатно. Счастье тебе, девочка. Пусть богиня хранит от всех бед, — сопровождающая ласково улыбнулась и обняла.

— Спасибо. Пусть богиня и вас бережёт, — Дивья обняла в ответ.

Через пару минут девушка поднялась по крутой бетонной лестнице, дрожащими пальцами открыла замок и шагнула внутрь.

Комнатка оказалась крошечной. Узкая железная кровать, застеленная грубым шерстяным покрывалом, колченогий деревянный шкаф для одежды и маленький столик у единственного окна. Под потолком лениво и шумно крутился старый вентилятор, который лишь гонял по комнате нагретый воздух. На стене висела простая, выцветшая от времени литография с изображением многорукой богини Дурги, восседающей на тигре.

Дивья медленно опустилась на край постели. Провела ладонью по шершавой ткани, уверяя себя, что это не сон. Затем она решительно распахнула створки окна — и в комнату вместе с несмолкающим гулом мегаполиса ворвался густой, сладкий аромат цветущего ночного жасмина.

Девушка сделала глубокий вдох. Впервые за много дней её грудь не сдавливал удушающий страх.

В ушах всё ещё монотонно стучали колёса поезда, увозящего её от рабства. В кармане лежал документ на чужое имя.

Дивья Шарма улыбнулась сквозь слёзы. Её новая жизнь, наконец-то, началась.