Глава 3. Призраки и тени

Лика

Воздух вокруг нас раскален. Я чувствую тепло кожи Саида, слышу бешеный стук его сердца. Весь мир — это его дыхание, смешанное с моим, и наши тела в миллиметре друг от друга.

Громкий стук в дверь врезается в тишину.

Мы вздрагиваем. Саид резко отстраняется, и его лицо мгновенно становится непроницаемым. Я отшатываюсь, чувствуя предательскую дрожь в коленях. Проклятье!

— Войдите! — рычит он, и голос срывается на хрип, выдавая напряжение.

В проеме — испуганное лицо уборщицы, Марии Степановны, с тележкой для мусора.

— Саид Рустамович, простите великодушно… График уборки, я думала, все уже… — бормочет, смущенно пялясь на нас.

— Уже обсудили, — мой голос звучит на удивление ровным. Никаких мужчин. Ты это уже проходила. Они не спасатели. Они — катастрофа. Прохожу мимо нее, гордо вскинув подбородок. Не оглядываюсь.

Только в лифте позволяю себе прислониться к холодной металлической стенке и на секунду закрываю глаза. Внутри все горит от унижения. От своей мгновенной слабости. От того, что этот сантиметр между нами показался не ловушкой, а… возможностью. С силой трясу головой, вытряхивая эту мысль.

Мой старый синий «Гольф» ворчит. Я веду его по лабиринту знакомых, тоскливых дворов. Серые «панельки», ржавые качели. Здесь пахнет выхлопными газами, детским плачем и безнадегой. Идеальное место, чтобы раствориться, стать невидимкой.

Моя квартира на втором этаже. Три новеньких замка. Однокомнатная квартирка. Ни безделушек, ни фотографий, ни следов личной жизни.

Диван-книжка идеально застелен. Письменный стол с ноутбуком и стопкой папок. На кухне — минимальный набор посуды: одна тарелка, одна чашка, вилка, ложка, нож. Микроволновка. Все в идеальном порядке.

Достаю из холодильника контейнер с холодной гречкой и отварной куриной грудкой, приготовленной на три дня вперед. Разогреваю.

Ем стоя у окна, глядя, как во дворе подростки гоняют мяч. Еда безвкусна. Она лишь топливо. Ничего лишнего. Никаких удовольствий. Удовольствие расслабляет. Расслабление — смерть.

После мытья посуды сажусь за стол. Достаю из сейфа толстую папку в простой черной обложке. На ней нет никаких надписей. Только я знаю, что внутри. Это мой «Черный кодекс». Собственные наблюдения.

Паттерны поведения в замкнутых системах насилия. Сводка моих кошмаров, превращенных в аналитику. Вклеенные фотографии, вырезки из дел, схемы отношений «жертва-агрессор». И главный раздел: «Мой случай». Туда я не лезу. Сегодня мне нужна теория.

Листаю страницы.

«Охранник низового звена. Мотивация: не деньги, а иллюзия власти. Ключевая слабость — потребность в признании со стороны „старших“. Часто нарушает мелкие правила (курение в неположенном месте, опоздания), чтобы доказать себе, что правила для него не писаны. Эта брешь — шанс».

Но за холодными строчками мерцает что-то иное. Вместо схемы охраны на секунду возникает его лицо. Саид. Взгляд, полный не гнева, а какого-то острого понимания в момент, когда я отпрянула. Он что-то увидел. Увидел страх. Настоящий, животный. Это невыносимее, чем если бы он увидел желание.

Резко закрываю папку. Встаю. Нужно смыть с себя этот день, его взгляд, эту дрожь.

Вечерний душ — процедура дезинфекции. Я стою под струями, стиснув зубы, пытаясь выжечь из памяти ощущение: тело Саида, прижимающее меня к стене, грубый шепот о шортах, о…

Низ живота предательски отзывается теплой, стыдной волной. Нет! Это не ты! Это твое предавшее тебя когда-то тело, его глупые рефлексы. С силой выкручиваю кран до упора, пока вода не начинает буквально бить кожу. Боль. Хорошо. Боль — это честно. Боль возвращает в реальность.

Заворачиваюсь в полотенце. Никакого мягкого халата. В постели, в полной темноте, меня накрывает…

Дождь. Осенний, холодный. Я прижимаю к груди потрепанную папку с конспектами, стараясь укрыть ее полой старого пальто.

Второй курс.

Дома, в нашей однушке, вечно уставшая мама, считающая копейки на таблетки от хронического бронхита.

Отец — лишь смазанная фотография на тумбочке. Он погиб, когда мне было три.

Мамин декрет превратился в отчаянную гонку за выживание: «С ребенком, без опыта» — этот приговор она слышала от каждого работодателя.

Устроилась уборщицей. Денег хватало ровно на еду, ЖКХ и мою учебу. Никакого «просто жить». Только выживать, зубами цепляясь за призрачную надежду выбиться.

Я ненавидела этот дождь, эту остановку на самой окраине города, этот ком бессильной злости в горле. Я училась, как проклятая.

Любовь, отношения? Для меня это были абстрактные категории из ненужных романов, непозволительная роскошь.

Рев мотора заставлят вздрогнуть. Рядом с тротуаром замирает большой черный внедорожник. Пассажирское стекло опускается.

— Анжелика? — слышу низкий голос с бархатным кавказским акцентом.

Из машины на меня смотрит мужчина. Смуглый, с идеально подстриженной бородкой, в дорогой, но не кричащей куртке. Его глаза темные, пронзительные. Он изучает меня без стеснения, но и без той похабной оценки, к которой я уже привыкла.

— Мы не знакомы, — бросаю, отводя взгляд. Голос звучит резче, чем хотелось бы.

— Но я знаю о тебе. Точнее, хочу познакомиться. Меня зовут Расул. Садись, довезу, — он улыбается. Улыбка излучает такую теплую, обволакивающую уверенность, что мне на мгновение становится физически тепло.

Внутри все сжимается. Гордость, взращенная годами бедности и необходимости быть крепче всех, поднимается гневным пульсом в висках.

— Спасибо, нет! Я доеду на автобусе, — гордо вскидываю подбородок.

— Какой автобус? Его еще час не будет, — он мягко парирует, и в его тоне нет насмешки. Он знает расписание. Мысль о том, что он интересовался мной, слегка обжигает. — Ты промокнешь насквозь и заболеешь.

По щекам, и без того мокрым от дождя, разливается предательский жар. Я ненавижу его в этот момент. Ненавижу за то, что он словно видит мою жалкую жизнь насквозь.

За то, что его предложение — не просто жест вежливости, а демонстрация силы. У него есть машина, тепло, возможность. У меня — только упрямство и мокрые ботинки.

— Я справляюсь сама. Всегда справлялась. И не нуждаюсь в чьей-либо помощи.

Мужчина смотрит на меня. Дождь барабанит по крыше его машины. Потом он медленно кивает, и в его взгляде появляется что-то новое. Уважение, смешанное с азартом.

— Как скажешь, орлица, — произносит тихо, почти с нежностью. — Но это не последний наш дождь. Увидимся еще.

Окно плавно поднимается. Внедорожник, тихо урча, отъезжает от тротуара и растворяется в серой пелене ливня. Я стою, вдруг ощущая ледяной холод, который пробирает до костей глубже, чем любой дождь. Автобуса, конечно, нет и не будет скоро.

И вот она, та самая роковая ошибка…

Я совершаю ее сейчас, в этот момент, на этой проклятой остановке, ведь допускаю мысль, что увидеть его снова — это не угроза. Это возможность. Самая страшная возможность в моей жизни.

Резкий вздох вырывает меня из прошлого. Я лежу в потной постели, сердце колотится как сумасшедшее. Не от страха. От ярости. На ту девушку. На ее глупую, голодную доверчивость. Он видел не силу, а вызов. Дикого, гордого зверька, которого нужно приручить, сломать, чтобы доказать свою власть.

Пальцами впиваюсь в простыню. Уснуть не получается. В голове, поверх стука сердца, выстраиваются логические цепочки. Саид. Его интерес. Профессиональный? Да. Но сегодня было что-то еще. Личный вызов? Проверка на прочность? Он — новый Расул? Нет. Он опаснее. Он умнее. Он знает, как выглядит боль, и умеет ей пользоваться. Значит, тактика: абсолютный профессиональный барьер. Никаких взглядов. Только работа.

Я поворачиваюсь на бок, глядя на свет фонаря за окном, рисующего на потолке уродливые тени. Час ночи. Два. Мозг, наконец, начинает отключаться, утопая в тяжелой, беспокойной дреме.

И тут звонит мой телефон.

Я вздрагиваю. Экран телефона на тумбочке светится слепящим синим: «САИД».

В горле пересыхает. Все внутри сжимается в один тугой, болезненный ком. Прошлое и настоящее сталкиваются в висках. Я смотрю на это имя.

Второй звонок. Третий.

Инстинкт говорит: не брать. Разум, холодный и четкий, напоминает: работа. Миссия. «Амариллис». Девочки.

Выдыхаю весь воздух из легких и нажимаю «Ответить».