ГЛАВА 4.

Я вырываюсь из машины Мамонта, и мир вокруг кружится, как будто я выпила дешёвого пойла.

Сердце колотится, будто хочет вырваться из груди, а в горле застрял ком из злости, унижения и страха.

Ноги сами несут меня туда, где я хоть немного чувствую себя собой, — на автомойку. Мой кусок грязного мира: запах моющего средства, липкий, как дешёвый шампунь, гул насосов, шланги, что обжигают руки.

Здесь я знаю, кто я. Здесь я Варя, а не чья-то «Золушка».

Иду пешком, холодный ветер хлещет по щекам, рвёт волосы из брейдов.

Октябрьский асфальт хрустит под ботинками, и я сплёвываю на него, бормоча: «Принцесса, твою мать».

Ярость кипит внутри, как масло на сковородке, но она же и греет, не даёт замёрзнуть.

В голове крутится всё: циничная ухмылка Мамонта, его тяжёлые руки, запах его одеколона, от которого до сих пор тошнит.

И мамин взгляд — пустой, как у рыбы на прилавке, когда она ела со сковородки, пока я дралась за свою жизнь.

Предательница.

На автомойке всё по-старому: насосы гудят, парни орут друг на друга, кто-то матерится из-за пятна на бампере.

Я захожу, бросаю короткое

— Привет.

Чувствую, как Серега хватает меня за зад.

Его пальцы впиваются, будто я кусок мяса.

Я разворачиваюсь, выхватываю шланг из рук ближайшего мойщика и обдаю его водой с ног до головы.

Ледяная струя бьёт в лицо, он орёт, отпрыгивает, а я шиплю, как кошка:

— Ещё раз тронешь, включу кипяток!

— А ты чего такая нервная?

— Это все ребята из — за недотраха, — хохочет Ильдар, племянник хозяина. — Варь, если что, мы всегда в твоем распоряжении.

Парни ржут, но в их смехе нет тепла.

Я вижу их взгляды — липкие, оценивающие.

Они не видят во мне человека.

Для них я просто девка, которая рано или поздно «ляжет» под кого-то.

Мамонт, Равиль, какой-нибудь клиент с деньгами — им всё равно. Главное, что потом можно придумать новые шутки за триста, в которых я уже не буду недотраханной глыбой льда, а давалкой.

Я захожу в офис — тесную комнатушку с обшарпанным столом и запахом кофе из автомата.

Тома, администратор, сидит за стойкой, жуёт жвачку и листает что-то в телефоне.

— О, а ты чего вернулась?

— Соскучилась, — падаю на диван. Клиентов сегодня совсем мало, вот все и гоняют вола. – Том, будь другом, сделай поесть.

— Френч – дог будешь? Сегодня сосиски свежие завезли.

У меня даже желудок заурчал от такой новости.

— Конечно.

Она, по привычке виляя задом, приносит мне кофе и тарелку, и я тут же принимаюсь ужинать.

Горячая сосиска, дешёвый кетчуп, мягкий хлеб — это первый нормальный кусок за день, и я чуть не стону от облегчения.

Желудок перестаёт скручивать, но сердце всё ещё колотится, как будто я бегу марафон.

— Серьёзно, Варь, как ты жрёшь эту гадость и не толстеешь? — Тома возвращается за стойку. Заглядывает в мини зеркальце, поправляя помаду. — Я бы уже на сто кило разнеслась.

— Метаболизм. Или проклятье, — бурчу я с набитым ртом, пытаюсь улыбнуться, но выходит криво, как будто лицо забыло, как это делается. — Равиль уже уехал?

— Да и что ему тут делать. С женой поди, телек смотрит, — в голосе сквозит ревность. Она хоть и любовница, но все равно мечтает, что однажды он бросит жену и женится на ней. Наивная.

Я открываю рот, чтобы ответить, но тут дверь офиса распахивается, и вваливается Равиль. Хозяин мойки, крупный, как танк, с тяжёлой походкой и цепким взглядом. Его тёмная кожа блестит от пота, рубашка расстёгнута, открывая золотую цепь на шее. Он ухмыляется, шлёпает Тому по заду, отчего та взвизгивает и хихикает, но тут же замирает, когда он садится напротив меня. Стул скрипит под его весом, и я чувствую, как воздух в комнате тяжелеет.

Это что – то новенькое.

— Варя, разговор есть, — говорит он, и его голос звучит непривычно серьёзно. Его глаза — тёмные, как нефть, — смотрят прямо в меня, будто видят всё: мою злость, мой страх, мою усталость.

Я напрягаюсь, френч-дог застревает в горле.

— Если ты по поводу клиента, то он сам виноват. Я идеально помыла его машину, а ему оказывается просто нравилось смотреть, как я полирую бока его тачки. Там царапина – то маленькая.