Глава 7

В тот вечер Игорь не пришел. Я заснула под шум дождя, который снова начал барабанить по крыше. Утром — тишина. Я спустилась к завтраку, надеясь увидеть его за столом. Пустой стул. Холодная чашка. Никто не ждал.

— Игорь Алексеевич уехал по делам, — мягко сказал Павел Сергеевич, когда я спросила. – Он может отсутствовать несколько дней.

- А когда вернется?

Управляющий развел руками:

- Точных планов он не сообщает.

На следующий день он не вернулся. И на третий. И через неделю.

Но дом жил своей жизнью. Антонина Васильевна кормила меня так, что я боялась не пролезть в дверь к родам. Каждое утро – овсянка с ягодами и медом, на обед – супы, запеканки, свежевыжатые соки, на ужин – рыба или курица с овощами. Никакого фастфуда, никакого кофе.

- Пей молоко, доченька, - приговаривала она, подставляя кружку. – Ребеночку нужен кальций.

Я пила. Ела через силу, но ела. Теперь я отвечала не только за себя.

Садовник, дядя Витя, показал мне дорожки в парке. Он был молчалив и хмур, но когда я спросила, когда здесь зацветут розы, его лицо потеплело.

- В мае, барышня, зацветут. К тому времени вы как раз родите, еще успеете погулять.

Я не стала объяснять, что в мае меня здесь уже не будет. Просто улыбнулась.

В библиотеке – отдельной комнате с камином и высокими стеллажами – я проводила часы. Книги были дорогие, кожаные переплеты, корешки с золотым тиснением. Я наугад брала тома – классика, современные романы, даже несколько детективов. Читала, забывая, где нахожусь. Когда голова уставала, я смотрела в камин. Огонь трещал, дрова пахли смолой. Хорошо.

За две недели я познакомилась со всеми. Горничная Катя – веселая девушка, которая приносила мне в комнату цветы и заодно сплетничала про жизнь прислуги. Водитель Николай – он возил меня на приемы к врачу, в тот же медицинский центр, где уже знали мое имя. И экономка, женщина строгая, с накрашенными губами, но в душе добрая. Все они относились ко мне осторожно, с отстраненным уважением. Я была для них не хозяйка, но и не прислуга. Гостья. Временная.

Я привыкала. Медленно, но привыкала. К широким коридорам, к мягкому свету ламп, к теплой воде в душе, которая не кончалась через три минуты. Впервые за долгое время я спала спокойно. Впервые не считала каждую копейку. Впервые чувствовала, что кто-то, пусть и по контракту, заботится обо мне.

И все равно внутри сидел червячок: все это не мое. И никогда не будет.

На четырнадцатый день я сидела в гостиной, перелистывая какой-то журнал, когда входная дверь открылась. Шаги – твердые, уверенные, не крадущиеся, как у Павла Сергеевича. Я подняла голову.

Игорь.

Он стоял в прихожей, скидывая пальто на руки дворецкому. За две недели он изменился – или мне показалось? Синяк под глазом почти сошел, ссадины затянулись. Темные волосы были аккуратно зачесаны назад, костюм – строгий, серый, сидел как влитой. Он выглядел отдохнувшим, собранным. И живым – в отличие от того раздавленного горем человека в кабинете.

Живым и холодным.

- Здравствуйте, - сказал он, проходя мимо меня в сторону кабинета. Даже не взглянул.

- Здравствуйте, - ответила я в пустоту.

Дверь за ним закрылась. Я еще минуту смотрела на полированное дерево, потом вернулась к журналу. Но строчки расплывались.

Он вернулся. И даже не спросил про ребенка.

Ну да, зачем? Для этого есть врачи. Я только носитель.

***

Ночью я проснулась от сухости в горле. Пересохло так, что язык прилипал к небу. Я села, пошарила рукой по тумбочке – пусто. Антонина Васильевна оставляла мне воду, но я выпила ее вечером и забыла принести новую.

Пришлось идти на кухню.

Я накинула халат – теплый, махровый, подарок дома, – выскользнула в коридор. Ночник у лестницы горел бледным светом. Я шла босиком по ковру, стараясь не шуметь.

И на полпути замерла.

В коридоре, спиной ко мне, стоял Игорь. Он был в одной рубашке, расстегнутой сверху, и темных брюках. Стоял неподвижно, глядя в окно на сад – за стеклом чернела октябрьская тьма.

Я затаила дыхание. Если пройти тихо-тихо, он не заметит. Я уже сделала шаг назад, когда он повернулся.

- Аглая.

Голос низкий, спокойный, без намека на удивление. Он знал, что я здесь. Или услышал.

- Я… пить захотела, - выдавила я. – Воды. В комнате нет. Я сейчас уйду.

Он не ответил. Просто смотрел на меня тем самым взглядом – серо-зеленые льдинки. Я уже открыла рот, чтобы извиниться и ретироваться, как вдруг он спросил:

- Как малыш?

Вопрос прозвучал неожиданно. Будто кто-то бросил камень в тихий пруд. Я моргнула, надеясь, что не ослышалась.

- Все в порядке, - ответила я коротко, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Врач говорит, развитие нормальное. Двенадцать недель.

Он кивнул. Ничего больше. Ни «хорошо», ни «спасибо», ни даже «рад». Просто кивнул.

- Спокойной ночи, - бросил он и отвернулся обратно к окну.

- И вам, - сказала я и пошла дальше, на кухню.

Спиной я чувствовала его взгляд. Тяжелый, неотступный, такой, от которого мурашки бегут по коже. Он не смотрел в окно. Он смотрел на меня.

Я налила воды в стакан, выпила залпом, налила еще. Руки дрожали.

Вышла из кухни. Коридор был пуст. Игорь ушел. Только лунный свет лежал на полу узорчатой дорожкой.

Я вернулась в комнату, легла, укрылась одеялом. Закрыла глаза. Перед внутренним взором все еще стоял его профиль в темноте — четкий, красивый, чужой. И вопрос, который он задал.

«Как малыш?»

Почему это прозвучало так, будто он действительно хочет знать?

Я положила руку на живот. Там уже не фасолина — там маленький человечек. Слышал ли он голос отца? Почувствовал ли?

Я уснула только под утро. И снился мне сад, залитый солнцем, и кто-то шел мне навстречу по дорожке. Но лица я так и не разглядела.

***

Ноябрь пришел неожиданно — с первым снегом. Я проснулась утром от необычного света: за окном все искрилось, переливалось, будто кто-то рассыпал сахарную пудру по крышам и веткам. Голые ветви деревьев в саду покрылись белым пухом, трава исчезла под тонким слоем чистого, еще нетронутого снега.

Я подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Первый снег всегда казался мне чудом. Дома, в той, другой жизни, я встречала его в обнимку с кружкой горячего шоколада и с ощущением, что все наладится. Сейчас чуда не было. Была лишь красивая декорация, за которой скрывалась чужая жизнь, чужой дом, чужой мужчина.

Снег все падал и падал. К вечеру он уже лежал плотным одеялом, и фонари в саду отбрасывали на него розовые блики.