Глава 3

— Давай, Эмма, сделай правильный выбор, — подначивает меня Герман.

Я же смотрю на этого мужчину, которого ошибочно посчитала привлекательным. Потому что за красивым фасадом скрывается настоящее чудовище, которое, похоже, упивается своей властью и жестокостью.

Кожа до сих пор покрыта ледяными мурашками, а пульс зашкаливает за двести. Своими угрозами он показал, что я абсолютно беззащитная перед ним. Любое “нет” сейчас будет не актом смелости, а самоубийством. Но и сказать “да”... это значит подписать себе пожизненный приговор, связать себя с жестоким подонком, а все из-за отца, которому совершенно нет до меня дела.

Мне нужно отыскать выход из этой ситуации. Нужно время, и, быть может, тогда я смогу что-то придумать.

— Получается, что выбора у меня нет, — вырывается у меня хрипло. — Ты не предлагаешь, ты ставишь перед фактом. Ты хочешь, чтобы я добровольно согласилась на это безумие, но при этом угрожаешь всем, что мне дорого. Где тут добровольность?

Герман медленно опирается на край столешницы, так, что между нашими коленями почти не остается пространства. Я инстинктивно пытаюсь сдвинуться вместе с креслом назад, но оно оказывается слишком тяжелым и не сдвигается ни на сантиметр.

— Я даю тебе выбор, — его голос обволакивает, как яд. — Быстрый и относительно безболезненный путь или долгий и унизительный. Всё просто.

— Ничего в этом нет простого! — голос срывается, и я ненавижу себя за продемонстрированную слабость. — Ты просишь меня стать твоей женой! Это не то же самое, что заключить бизнес-сделку

— Ошибаешься, Эмма, — усмехается он. — В нашем мире брак равно сделка. И самое главное — не прогадать с выгодой.

— Ну, — вырывается смешок, — со мной ты явно прогадал. Отцу плевать на меня.

— Вот и проверим, — он продолжает сканировать меня острым, проницательным взглядом, выдержать который у меня не получается.

— Бред какой-то! — тру пальцами лоб. — Так не бывает. Почему я? — спрашиваю больше сама себя. — Мне нужно... мне нужен хотя бы день. Один полный день. Потому что после похищения, да еще находясь в темном, сыром подвале, как вообще можно что-то решить? А ведь ты меня даже не покормил! И я должна сказать “да” человеку, который так жестоко обошелся со мной? Мне нужно отдохнуть, поесть, принять душ…

Герман замирает, его хищные глаза сужаются. Он изучает меня, и я чувствую, как под этим взглядом тает вся моя уверенность. Потому что его не устраивает мой ответ. А я молю его мысленно не отправлять меня обратно в подвал.

Внутри все замирает. Он молчит так долго, что я уже готовлюсь услышать приказ громиле оттащить меня обратно.

— Мне кажется, ты чего-то не поняла, — Герман понижает голос и откладывает четки на стол. — Ты не в той ситуации, чтобы выставлять условия. Каждая минута, которую я тебе даю, — это моя милость. А я, Эмма, не гребаный добрый волшебник.

Он выпрямляется и делает шаг в сторону, глядя в панорамное окно.

— Но... в твоем лепете есть здравая мысль. Вид у тебя действительно отталкивающий.

Он поворачивается ко мне, и в его глазах вспыхивает отвращение, что почему-то неприятно задевает меня.

— Хорошая попытка, — произносит он холодно. — Но нет.

Одного этого слова достаточно, чтобы ледяная волна страха накрыла меня с головой.

— Ты думаешь, я не вижу, как ты цепляешься за призрачную надежду выиграть время? — он отходит от стола, его движения спокойны и полны уверенности. — Время тебе не поможет. Никто не придет на помощь. Никто не сможет тебя отыскать. Ты здесь полностью в моей власти.

Он останавливается передо мной, и его тень снова накрывает меня.

— Ты просишь день на раздумья? Пожалуйста. У тебя есть время до завтрашнего утра. — Герман делает паузу, давая этим словам проникнуть в мое сознание, вселяя ложное облегчение, которое он сейчас же разобьет в прах. — Но пока ты никто в моем доме. А гостевые комнаты положены тем, кто является моим другом или хотя бы занимает мою сторону.

Мое сердце падает в пропасть, оседая ледяным комом в животе.

— У тебя будет вода и еда. Этого достаточно, чтобы ты сохранила способность здраво мыслить. Про удобства не может быть и речи. И выкинь к чертям иллюзии, будто ты сможешь мной манипулировать, — он наклоняется, опираясь ладонями на подлокотники моего кресла, и его лицо оказывается в сантиметрах от моего. — Ты либо принимаешь мое предложение добровольно, либо я начинаю ломать тебя, как и обещал. Твои мнимые “раздумья” ничего не изменят. Они лишь отсрочат неизбежное.

Он выпрямляется и, не глядя на меня, нажимает кнопку на столе.

Дверь открывается, и в кабинет входит громила.

— Верни ее на место, — бросает Герман, уже поворачиваясь к окну, как будто я перестала для него существовать. — И принеси ей поесть.

Когда грубые руки здоровяка хватают меня под локоть и поднимают с кресла, во мне не остается ничего. Ни надежды, ни сил на сопротивление. Неужели все бесполезно?

— Могу я позвонить отцу? — кричу я, оборачиваясь, до того, как меня вытащат из кабинета.

— Исключено! — бросает Герман, даже не оглянувшись.

Меня снова ведут по тому же коридору, вниз по лестнице, обратно в сырой, пропахший плесенью холод. Скрип железной двери звучит как приговор.

Дверь захлопывается, и я снова одна. В темноте. С одной лишь мыслью о том, что завтра мне придется сделать выбор, которого на самом деле не существует.