Глава 2

— Просыпайся! — врывается в мой сон незнакомый голос.

Вздрагиваю, инстинктивно зная, что должна прислушиваться к этому голосу. Сразу же в сознание вторгаются звуки тяжелых шагов, и первое, что я ощущаю, — не страх, а жуткий холод.

Да. За ночь в сыром подвале, без какого-либо пледа, в одной лишь кожаной куртке, я жутко замерзла. Поэтому первым делом я обнимаю себя, стараясь стереть с кожи мурашки.

— Давай, шевелись! — снова раздается тот же самый голос.

И я открываю глаза и сажусь на диване, сразу же заметив приближающегося громилу. Того самого, что притащил меня сюда накануне.

— Пойдем! — бросает он как-то лениво.

А у меня впервые за эти сутки есть возможность рассмотреть его.

Высокий. Даже выше своего босса Германа. И кажется, что в ширину он ничуть не меньше, чем в длину. Настоящий шкаф. Кажется, что еще немного — и кожаная куртка треснет на его мощных ручищах. Широкое лицо, короткий русый ёжик и светлые глаза, цвет которых невозможно разглядеть из-за освещения.

— Куда? — спрашиваю хрипло.

С момента ухода моего ночного гостя, попросившего обдумать его предложение, мне не было предоставлено ничего, чтобы я хоть немного почувствовала себя человеком. Мало того что мне не дали воды, так и в уборную даже не дали сходить. И после подобного обращения Герман рассчитывает на мой положительный ответ?

— К боссу, — здоровяк надувает пузырь из жвачки, что выводит меня из себя.

— Может, для начала покажешь мне, где здесь туалет, м? А еще я бы хотела поесть. Сколько прошло часов с тех пор, как ты выкрал меня из универа?

— Не я тебя крал, — отвечает он как-то странно. — Но я бы на твоем месте пока права не качал. Особенно перед боссом.

— А что так? — усмехаюсь. — Заставите меня ходить под себя? Так без воды это не долго продлится.

— Ты мне больше нравилась с кляпом во рту, — он снова надувает шарик и лопает его.

И теперь я вспоминаю, что его действительно не было среди тех, кто схватил меня после занятий.

Те парни выглядели как типичные студенты-качки. Я поэтому и не обратила на них внимания. Потому что видела их частенько в нашем университете. Более того, они пользовались популярностью у девушек. Кажется, треть моих одногруппниц прошла через этих смазливых уродов, готовых за кругленькую сумму выкрасть беззащитную девушку прямо с парковки университета.

Мне не нужно вспоминать никаких деталей того, как именно это происходило. Потому что я успела лишь взглянуть на смарт-часы, чтобы ответить на их вопрос о том, который час, как мне к лицу прижали марлевую повязку. И на этом все. Очнулась я уже в полной темноте, с перевязанными конечностями и слыша только гул мотора, музыку, доносящуюся откуда-то через тонкую перегородку и мужской смех.

— А я и не должна тебе нравиться, — начинаю еще больше трястись от холода. — Как думаешь, нужна твоему боссу невеста с температурой, насморком и недержанием?

— Похоже, ты знаешь толк в том, чтобы пробудить у мужика желание, — басит он. — Ладно, пойдем, только быстро, — распахивает дверь.

— Даже глаза не завяжешь?

— Приказа не было, — отвечает безмятежно, дожидаясь, когда я наконец-то дойду до двери.

— Хороший мальчик. Послушный, — бросаю, проходя мимо.

Но либо этот здоровяк не понимает сарказма, либо просто меня не слышит.

— Давай наверх, — командует он.

Поднимаю голову и вижу длинную лестницу.

— Ого! Я думала, это просто подвал, а это, оказывается, бункер! — представляю, насколько глубоко под землей провела эту ночь.

Поднявшись на верхнюю ступеньку, здоровяк тормозит меня и распахивает дверь.

— Подожди, — оглядывается по сторонам и только после этого выпускает меня.

Я оказываюсь в узком коридорчике, который будто выложен мрамором от пола до потолка.

— Ща! — открывает он дверь напротив. — Вот! Туалет! — торжественно указывает на крошечную комнату с унитазом и раковиной.

— Спасибо, — прохожу внутрь и запираюсь.

Звук замка кажется до смешного хрупким, но для меня он та самая иллюзия, что позволяет мне хотя бы на пару мгновений почувствовать себя так, будто в моих руках контроль над ситуацией.

Закончив со своими делами, я прислоняюсь лбом к прохладному дереву двери, пытаюсь отдышаться, поймать ритм сердца, которое колотится, как птица в клетке, и отыскать выход.

Здесь нет окон, и это усложняет процесс моего побега.

Все тело дрожит от холода подвала. Но еще больше меня начинает колотить, стоит вспомнить главного идейного вдохновителя моего похищения — Германа. Он произвел на меня жуткое впечатление.

— Ты давай там недолго! — басит снаружи мордоворот.

— Стараюсь! — хочется добавить что-то более грубое, но боюсь, что тогда у меня будут действительно большие проблемы.

С трудом отталкиваюсь от двери и подхожу к раковине. Вода ледяная, но я смачиваю лицо, шею, запястья, пытаясь смыть липкий страх и подвальную плесень.

Из мутного зеркала на меня смотрит незнакомка: бледное лицо, огромные испуганные глаза, под которыми пролегли темные круги, растрепанные волосы, грязная куртка. Я выгляжу как оборванка, хотя меня собираются сделать женой незнакомого человека.

Жена.

Слово отдается в висках. Это какое-то безумие.

Мой отец... Георгий Василевский. Человек, благодаря которому я появилась на свет, никогда не принимал участия в моем воспитании. Жалкие подачки в виде алиментов, пара встреч за все мои двадцать лет — это все, что я получила от родного папочки.

Не сказать, что я удивлена тому, что у него имеются подобные дружки. Мама всегда говорила, что он плохой человек и что его бизнес пахнет чем-то незаконным. Но чтобы вот так похищать из-за него людей и требовать выйти замуж? Звучит как шутка.

В первые мгновения, когда Герман сказал, что меня похитили из-за отца, у меня появилась вполне внятная версия — долги. Я думала, задолжал папочка кому-то и таким образом с него будут трясти деньги. Но все оказалось гораздо серьезнее.

— Ты там не уснула? Давай, шевелись! Босс ждать не любит, — грубый стук в дверь заставляет меня вздрогнуть.

Я глубоко вдыхаю, пытаясь стряхнуть оцепенение. Бесполезно. Страх впился в меня слишком глубоко. Выскальзываю из туалета, встречаю нетерпеливый взгляд громилы.

— Ну что, принцесса, полегчало? — он усмехается.

Вместо ответа я просто киваю. Мое молчание, кажется, его устраивает.

Он ведет меня по коридору, который оказывается частью большого, просторного дома, напоминающего дворец.

Дорогой мраморный пол, белоснежные колонны, позолота в оформлении и хрустальные люстры. Мне кажется, что я попала в музей. Все выглядит слишком светлым, даже современная мебель таких цветов, будто никто и никогда на ней не сидел.

Контраст с подвалом ошеломляет. Чувствую, как откуда-то доносится аромат кофе и жареного бекона. Живот предательски урчит, напоминая, что я не ела почти сутки.

Но вот мы оказываемся в другой части дома, и здесь все выглядит иначе. Вместо белого — кругом черный мрамор и темное дерево. Мне становится не по себе от таких мрачных оттенков. Кажется, что здесь живет само зло.

Мы останавливаемся у массивной двери, и громила стучит.

— Войдите, — раздается тот самый хрипловатый голос.

Мой проводник распахивает дверное полотно и жестом показывает, чтобы я входила.

— Тебя ждут, — бросает он мне вполголоса и отходит.

Я переступаю порог кабинета. Помещение огромное. Панорамное окно во всю стену открывает вид на утренний город, залитый холодным солнцем. И на пару мгновений у меня перехватывает дыхание. Похоже, что дом стоит на холме, с которого видно весь мегаполис.

Центр комнаты занимает массивный дубовый стол, за ним, откинувшись на высокую спинку кожаного кресла, сидит Герман.

На нем снова темная рубашка с расстегнутым воротником, а в руках чашка. От нее тонкими перьями поднимается пар.

Хозяин дома не смотрит на меня, его взгляд прикован к планшету на столе.

— Садись, Эмма, — произносит он, не поднимая глаз.

Я медленно подхожу к креслу напротив и опускаюсь на самый край. Сидеть мягко, но каждая мышца в моем теле напряжена до предела, и у меня не получается оценить комфорт кресла по достоинству.

Он откладывает планшет и поднимает на меня взгляд. При дневном свете его лицо кажется еще более резким. Темные глаза изучают меня с безразличной тщательностью. И я наконец-то вижу цвет его глаз. У него светло-карие глаза, ореховые, в обрамлении темной окантовки, что делает его взгляд каким-то хищным. И на пару мгновений я подвисаю на их оттенке, не думая о том, что он видит меня лохматой и немытой.

— Ну что? — он отпивает кофе. — Ты обдумала мое предложение?

Как бы я ни готовилась морально, но его вопрос застает меня врасплох. Горло сжимает невидимыми тисками, и я не могу ничего сказать.

— И каков твой ответ? — он ставит кружку на стол. Звук отдается в тишине гулким стуком.

Я собираю всю свою смелость. Страх гложет изнутри, но вместе с ним поднимается и волна ясности. Я должна понять.

— Я не понимаю, — начинаю я, и мой голос звучит тихо, но четко. — Зачем тебе это? Зачем тебе жениться на мне? Ты сказал — чтобы разрешить разногласия с моим отцом. Но как мое замужество может их разрешить? Разве шантажа недостаточно?

Герман откидывается на спинку кресла. В его взгляде мелькает что-то вроде интереса, будто он наблюдает за щенком, который осмелился на него рыкнуть.

— Хочешь знать прямой ответ? Хорошо, — говорит Герман. Отодвинув чашку в сторону, он берет в руки четки и, положив локти на ручки кресла, начинает перебирать крупные бусины. — Шантаж — это грубо и ненадежно. Твой отец может решить, что ты уже мертва или что ты — приемлемая потеря. Но брак... Брак в наших кругах — это юридический нерасторжимый союз. Это делает тебя моей собственностью в глазах нашего мира. Если я просто твой похититель, твой отец будет искать способ отбить тебя силой или же сделает вид, что никогда не было у него внебрачной дочери Эммы. Но если я твой муж, — он замолкает, внимательно всматриваясь в мои глаза, — то это будет означать объединение и примирение двух семей. Любая атака на меня со стороны твоего отца будет выглядеть как развязывание полноценной войны. Для него это будет потерей лица и сделает его слабым в глазах не только партнеров, но и его же союзников. Ты станешь гарантией того, что все договоренности будут выполняться.

Логика его слов пронзает меня. Это не импульс, не прихоть. Это холодный, выверенный стратегический ход.

— А если... — я сглатываю, зная, что сейчас спрошу самое страшное, но должна услышать ответ. — А если я откажусь? Прямо сейчас. Что ты будешь делать?

Взгляд Германа темнеет. Он медленно поднимается и обходит стол, чтобы встать передо мной. Его тень накрывает меня целиком. Он не касается меня, но его близость давит, физической тяжестью.

— Тебе рассказать детально? — в его голосе слышится легкая насмешка. — Хорошо. Первое: ты возвращаешься в подвал. Второе: я не буду тебя бить. Избитая женщина — это жалко. Сломленная — страшно. Я буду приходить два раза в день. С водой и с одним и тем же вопросом. И ты будешь слушать.

Он наклоняется чуть ближе, и его дыхание касается моего лица.

— Я позвоню твоей матери. Прямо при тебе. И опишу ей в подробностях, как я буду ломать ее дочь, превращая в послушное животное. Твоя мама живет в городе, на Проспекте Мира, дом двадцать пять, квартира восемнадцать. У нее астма, не так ли? Представь, какой у нее начнется приступ, когда она будет слушать твои крики в трубку.

У меня перехватывает дыхание. В глазах темнеет. Он знает все. Точный адрес, и даже про болезнь мамы.

— Ты... ты не посмеешь, — вырывается у меня шепотом, больше мольба, чем утверждение.

— Попробуй отказаться — и узнаешь, — парирует он без единой ноты эмоций. — И это будет только начало. Потом я найду твою лучшую подругу, Катю. А после — твоего декана, который так верит в твое академическое будущее. Я буду ломать не тебя, Эмма. Я буду ломать всех, кто тебе дорог, прямо у тебя на глазах. Пока от твоего упрямства не останется ничего, кроме осознания, что одно слово “да” могло бы все это остановить.

Волоски на теле встают дыбом, и позвоночник прошибает ледяной молнией.

— Ну так что, все еще хочешь отказаться? — он снова берет чашку кофе и делает финальный глоток.

И я понимаю, что от моего ответа зависит не только моя жизнь, но и многих других…

Так что же мне делать?