Глава 4

Щеку порезали Гере, теперь его лицо стало уродливее. Хотя, казалось бы, куда ещё больше? И дело же совсем не во внешности.

Самое страшное — уродливая, тёмная душа. А его душа, к тому же, трусливая, подлая, малодушная, мелочная… Продолжать можно очень долго. До бесконечности. А в моём случае до тех пор, пока не приберусь в торжественном зале, который совсем провонял алкогольными парами. Я распахиваю окна ежедневно, однако проветривание не помогает избавиться от удушающего смрада — он стоит стеной. Выбросить мебель, снять обои, плинтуса… Да проще сжечь этот дом к чёртовой бабушке!

Наташа, помню, делилась, как старалась подольше погулять, совершив что-нибудь такое, за что мама с папой непременно отругают. Во-первых, родители за это время немного успокаивались, а во-вторых – она банально оттягивала момент раскаяния.

Жаловалась, что в такие моменты чувствовала себя очень виноватой и донельзя расстроенной – стоя перед мамой, бабушкой или отцом, прикованная строгим родительским взглядом, грозным голосом и сурово сведенными к переносицы бровями. И всё, чего хотелось — чтобы этот момент поскорее закончился, Наташа извинилась, и они все вместе пошли пить чай с молоком.

Я вот не жду. Мету пол как можно быстрее, стараясь не реагировать — ни на колкие взгляды, что жгут спину, ни на сальные шуточки подвыпившего местного бомонда.

Порез Гере заклеивала пластырем та самая соседка Зинаида Тихоновна. Обращаться разрешается исключительно по имени-отчеству, если иначе — выкажешь неуважение. Будто уважение зависит от обращения, ага.

И когда Гера велел посмотреть хорошо ли женщина обработала его ранение — именно «ранение» — я со своего места метнула быстрый взгляд через стол и сказала:

– Замечательно.

По-хорошему, там шить, но во мне с каждым днём всё меньше и меньше хорошего.

В спальню вхожу и дыхание затаиваю. Тётка себя ждать не заставляет, входит следом. В каком бы состоянии ни была, а наказать меня сил достаточно. И память в этом случае не подводит.

— Так куда собралась на ночь глядя? — рявкает, обрубая путь к отступлению.

— Я крик услышала и испугалась, — отвечаю скомкано, но честно. Какой смысл отпираться?

— Испугалась, значит… Страшные мы здесь, а? Дикие, может? Зверье, а не люди? — начинает показательно спокойно. Но это обман. Я буквально вижу, как злость клокочет, — А чего страшного, коль человек порезался? Надо на помощь семье бежать. Иль мы, поди, не заслужили? — она подходит ближе, я инстинктивно делаю шаг назад.

Ей нравится загонять меня в угол – я давно поняла. Пробовала и не двигаться, но сопротивление лишь пробуждает в ней азарт.

— Не сообразила сразу…

— Ты жизнью, девка беспризорная, кому обязана?! — надвигается неминуемо. С каждой фразой голос набирает силы, становится громче, наливается сталью, — Нос от кого воротишь? Герка вокруг тебя и так танцует и эдак, а она губы дует да морду воротит! Рожей не вышел? Прынца ждёшь?! Ты кому нужна такая убогая? Радуйся, что мужик глаз на тебя положил! Сама хвостом машешь, а теперь, когда к делу подошло, играть с ним удумала?!

Спиной упираюсь в подоконник, затылком касаюсь хлипкого стекла. Тётка нависает надо мной. Сглатываю, уговаривая себя держаться. Немного осталось. Совсем чуточку потерпеть.

— Я не… никогда не давала повода… Никогда… Он мне не нравится… — бормочу и головой машу отрицательно.

— А кто тебе нравится?! Стёпка Тонькин? — брызжет слюной. Меня изрядно потряхивает. Вижу, она уже на взводе.

— Нет… Никто… Не обязательно же…

— Закрой свой рот! — обрывает громогласно и моё лицо обжигает первая пощечина.

Голова дергается в сторону, рука опирается о подоконник, второй касаюсь горячей кожи. Из горла рвётся всхлип, но держусь пока. Сжимаю веки, удерживая слёзы. От обиды, унижения, боли. Постоянства этих эмоций.

Отдохнула в гостях, ожила. Пора в реальность. И она обрушивается на меня прямо сейчас.

— Демьяна своего вспомнила опять?! — свирепствует сильнее. Распаляется. Лицо перекошено злобой, в глазах ярость.

Когда я только приехала сюда, то просыпалась в кошмарах, выкрикивая это имя.

Его имя.

Сама никогда бы о нём никому не сказала. И не говорила ни при каком предлоге. Никакие угрозы, пощечины, пряжка ремня, шланг или шнур от удлинителя не могли заставить меня рассказать о нём. Потому это имя для неё до сих пор, как для быка красная тряпка. Ведь у меня есть что-то сокровенное. Что-то, что принадлежит мне одной.

Он только мой. Только мой герой.

И предатель.

Ничего не отвечаю. Молчу. Мне нечего сказать. Его нет больше, а иногда кажется, он и вовсе мне приснился. В сон верить хочется гораздо сильнее, чем в очередную разрушенную о реальность фантазию.

— Значит так, никаких университетов! Потаскают в столице и вернёшься побитой собакой. Нечего по подворотням шляться! У меня под боком будешь! А на счёт Геры подумай. Это дело решенное. Я тебя воспитала, дальше его забота.

— Нет… — шепчу в ужасе. Холодею. Цепляюсь за облупленную на подоконнике краску, ломая ногти. Чтобы прийти в себя, потому что это… это… Да лучше сдохнуть сейчас, чем так жить!

— Ты мне ещё нервы мотать будешь?! — длинные острые ногти больно впиваются в кожу, когда толстые пальцы сжимают скулы. Она встряхивает меня, головой я ударяюсь о стекло. Оно опасно дрожит, но держится. И я должна. Обязана. — Будешь делать то, что я тебе скажу, дрянь неблагодарная!

Она отпускает и напоследок, чтобы запомнила получше, дарит мне ещё одну пощечину. На этот раз тыльной стороной ладони. От силы удара на ногах не удерживаюсь. Падаю на пол. Слёзы брызжут из глаз, прикрываю их ладонью.

Господи… Да за что мне это?!

Тёть Нюра хмыкает, оценивая моё очередное падение и ещё одну свою победу, как доказательство собственной правоты. Разворачивается, чтобы уйти.

— Родители хотели, чтобы я выучилась! — вскрикиваю эмоционально.

— Родители твои в могиле лежат. Теперь я решаю!

Демьян… Ты же обещал мне…