Глава 3

Вхожу в знакомый до страха двор и прислушиваюсь. Ничего необычного для меня: снова застолье, снова песни по радио и пьяные голоса в сопровождении на подпевках. Это тоже снова. Но я, как та охотничья собака, затаиваюсь, чтобы разведать на какой стадии гулянка.

Один — это безопасно. Они уже выключились и спят. Тогда я тенью просачиваюсь в сарай и ложусь спать.

Два — значит, нужно подождать. Немного, часика два-три посидеть во дворе, пока перейдут на самый безопасный для меня первый уровень. Летом — нетрудно совсем, вот зимой… Холодно…

Три — попойка в разгаре. Песни, пляски, мат. В голове воет сирена, которую я никогда не слышала в реальности, но от того не легче. Совсем.

Четыре — опасно. Особенно если тётка приняла побольше, а мужики ещё в ударе и им хочется умиротворить и другие свои желания. А в моей комнате замок хлипкий. Но есть окно.

Пять — лучше мне быть неподалёку, потому что тёть Нюра любит блеснуть своей важностью и отправить меня в погреб за соленьями или чистить картошку. Бывало, что и полоть. Она не забудет проверить, так что нужно делать всё очень-очень быстро, дабы успеть улизнуть до четвертой ступени. А между ними очень шаткое расстояние. Но улавливать я научилась. Хочешь жить — умей вертеться, в общем.

Вот и сейчас я стою, вся превращаясь в слух.

Подбираюсь ближе. В руках трехлитровая банка молока. Но руки уже не дрожат от страха, привыкла. Я только внутренне подбираюсь, вся — сплошное внимание. Сосредотачиваюсь.

— Да не хочет она меня, тёть Нюр. Прямо не говорит, но вижу, как смотрит. Не дурак, — сетует Гера пьяным жалостливым голосом, — Я к ней и так, и эдак, а она отворачивается, будто я место пустое!

— Мала ещё! На кого укажу, за того и пойдет! — убеждает его та, а у меня коробит от услышанного.

— Учиться собралась, — не успокаивается Гера. И звучит это, будто я что-то отвратительное удумала, ей-богу!

— Учиться, — пренебрежительно фыркает тётка. Мне не составляет труда представить, как при этом морщится её старое, покрывшееся нездоровыми морщинами, серое из-за алкоголя лицо, — пусть возьмут сначала! А этого не будет! — и по столу хлопает.

— А если возьмут, тогда что, а, тёть Нюр? — и я с замиранием сердца жду ответ на этот вопрос.

— Дома запру, коль нужна тебе больно. Мне-то уже нет. С восемнадцати кислород перекроют и денежки я за неё получать больше не буду. Так что ты и плати за харчи ейные!

Запрёт…

Замуж за Геру…

Боже, да я умру лучше! Кручусь волчком вокруг своей оси, ещё и банка эта тяжелая мешает безумно. Руки болят от ноши, но я держу упрямо. Не приведи разобью…

Замуж за Геру…

Запрёт, если нужно…

Я не отхожу от распахнутого настежь окна, под которым подслушивала. Наоборот, по стеночке передвигаюсь вправо. Там окно моей комнаты должно быть открыто. Я каждый раз, уходя, его так оставляю. Но сейчас там заперто. Черт!

Едва не вскрикиваю от ощущения собственной обреченности. Мне туда никак нельзя! Никак! Но на улице жара такая, что не продохнуть, молоко прокиснет!

— А где она, кстати, синеглазая моя?

Эти самые глаза распахиваю пошире, вот-вот выпадут. И я просто не понимаю, что делать. Ставлю банку на землю, положив руку на деревянную раму, толкаю. Не поддается. Ищу тонкую железку, я её ещё много лет назад в сарае нашла. Тогда был жив дядя Лёня. Спокойнее не было ничуть, вот я и приспособилась открывать ею окно. И сейчас она, — о, спасибо всему мирскому, — лежит под камнем, под который я прячу её обычно.

Совсем из головы всё вылетело! Я злюсь на себя, неуклюже перебирая пальцами, чтобы под нужным углом, — обязательно не повредив раму ещё больше, — поддеть нехитрый засов.

В комнате что-то опрокидывают. Чудится, что звон доносится из моей спальни и от страха я роняю спасительную волшебную палочку.

Но это у них. Там.

Начинается ругань. Оказывается, разбили банку с самогоном. Раздается очередной хлопок. А я, присев на корточки, чтобы найти железку, так и сижу. Обмерев, не смея пошевелиться.

Мне кажется, затевается драка. Слышу злой грубый мат, следом тёть Нюра орёт не своим голосом. Гулкий удар.

— Порезался! Лицо! — голосит другой женский голос. Соседка. Одно слово — соседка, но живет практически постоянно у нас. Дело не хитрое — проспаться, поесть и снова за стол, глаза заливать.

— Манька! Сюда иди! Манька! — а это очень плохо.

Я аки тот заяц, которого лиса настигает: бежать некуда, а пойманной быть не хочу. Страшно. Встаю, отхожу назад, разворачиваюсь и несусь к калитке.

Только бы успеть!

Я не могу услышать, но каким-то образом слышу — или представляю — настолько ясно, будто скрипят половицы, да шаги гремят: шумные, настигающие. И дверь. Скрипучая такая, противная всегда, а сейчас этот звук и вовсе пронизывает меня насквозь. Она открывается. А я – только в паре шагов от заветной калитки. В рывке буквально.

Но я не Алиса и в тоннель прыгнуть просто не успеваю. Да и не в сказке нахожусь совсем. Реальность моя, увы, совершенно не радужная. Обратная той, книжной. Но уж какая есть.

— Манька… — угрожающе шипит тётка, — а ты куда собралась-то на ночь глядя?

И этот её голос — самый опасный из всех. Он многое обещает. И она сделает. Я знаю. Как никто другой знаю об этом.

— Я… — стараюсь лихорадочно придумать, но мозг будто отказывается предложить хотя бы что-то мало-мальски сносное, — Я здесь, кажется, телефон свой обронила…

— Телефон? Нашла, надеюсь? — она поворачивает голову на бок, чуть пошатнувшись, но на ногах удерживается.

— Да, — киваю. С досадой, что продемонстрировать не могу для ясности. Телефон-то у меня в кармане лежит.

— А молоко где?

— Вон стоит, — указываю в направлении окна, — Я на половине дороги карманы проверила и поняла… То есть мне показалось, что телефона нет, вот и пошла искать, — продолжаю сочинять. Стараюсь уверенно, но получается откровенно так себе.

— Молоко на стол, а сама в комнату. И осколки в зале прибери. Живо. — Приказывает и входит в дом, захлопнув за собой дверь.

А я глаза прикрываю. Потому что не пронесло. Хороший вечер был. Очень. Но Алиса вернулась домой, в реальность. Только красную королеву с собой прихватила.

«Голову с плеч!»