Глава 1

— Манька! Манька, твою ж…! Ох, впоймаю треклятую, я тебе покажу! — слышится тёткин рёв и я, мгновенно подорвавшись с самодельной кровати, ещё не разлепив глаза, несусь к выходу из сарая.

Здесь, пока тепло, я и сплю. Благо, август на дворе. На скамейку старый плед бросила и можно не переживать, что к тебе вломится пьяное нечто.

— Я здесь, тёть Нюр! — кричу, заперев деревянную дверь на засов и скоренько шмыгнув за угол. В этой стороне у нас огород, можно отвертеться.

— Ты здесь что разгуливаешь спозаранку?! — упирает массивные руки в широкие бока и окидывает недоверчивым взглядом.

Не женщина — рентген. И ложь чует. Но я обучена.

— Грядки смотрела. Полоть сегодня или нет, — отвечаю, и оком не моргнув. И приближаюсь спокойно.

Это ей видится, что спокойно. На деле же сердце бьется гулко, словно запертый в клетке воробей. Если хотя бы заподозрит, что вру…

— Ишь ты, бездельница! Лишь бы лежебочничать! Полоть, конечно! Полоть! А сейчас марш домой! Мужиков кормить пора, а я пойду подремаю малость. Поздно легли сегодня.

Знаю, что поздно. Потому что тоже не спала, дежуря около окна. Замок на двери комнаты хлипкий. И если кто ломиться станет — точно не выдержит и поддастся. Замок — не я, упираться не станет. Поэтому и сплю на лавке. Лучше уж там. На кровати удобней, но неизвестно, чем ночь для меня кончится. Зимой вот, сна никакого.

Так и живём. Надеюсь только, что поступлю на бюджет да учиться поеду в столицу. Вот тогда жизнь наладится. Или хотя бы станет сносной. А пока этого не случилось и списков зачисленных на сайте нет, топаю в дом и сразу на кухню, чтобы поставить огромную кастрюлю и начать готовить завтрак на ораву. Алкоголики или тунеядцы, а жрать хотят одинаково.

— Проснулась уже, Манечка?

От этого голоса я вздрагиваю. Но не оборачиваюсь, чтобы взглядами не встречаться. Я знаю, каким он будет, взгляд его, и не хочу.

— Выспалась сегодня? — молчу. Просто киваю. Выспишься тут, ага. — Чем кормить будешь? — не отстает он.

Проходит за моей спиной, вынуждая прижаться к плите. Сливаюсь с ней, только чтобы его не коснуться. Но мерзкая ладонь специально проходится по пояснице. Я одета в спортивные штаны и закрытую футболку на два размера больше, чтобы как можно меньше привлекать к себе внимание. Не помогает, но я продолжаю пытаться.

— Пельмени варю, — отвечаю, по инерции глядя на кастрюлю, в которой наскоро помешиваю большой ложкой. И, бросив ту на блюдце, отхожу. Подальше. Насколько узкая кухня позволяет.

Гера, друг сына тёти Нюры, настежь распахивает приоткрытое окно в тяжелой деревянной раме. Выбивает из пачки сигарету, чиркнув спичкой, поджигает. Кидаю опасливый взгляд: руки у него дрожат, лицо опухшее после вчерашней попойки. Я невольно морщусь, а внутри и вовсе передергивает. Сколько себя помню, у нас так. И всё равно не привыкла. И не смогу никогда.

Уехать. Всё, что хочу — уехать.

— Нос всё воротишь и воротишь… — усмехается он, — Гордая, да? Городская! — заводится он. Злится. Это для меня плохо.

— Чай сделать? — надеюсь перевести тему.

Сбежать отсюда не получится. Гера уже зацепил меня и если я посмею уйти, воспримет это как неуважение. Защищать меня некому. Проходили. А ещё пельмени на плите, убегут или переварятся — тётка устроит…

Прелесть, куда не кинься.

— Давай чай, — соглашается он. А потом подходит к тумбе, на которой покоится отставленный с плиты чайник и облокачивается на неё спиной.

Чтобы забрать и вскипятить его, нужно близко подойти к Гере и обнять его одной рукой, потянувшись за чайником. И Гера это знает. Специально встал вот так. А теперь проходится по мне сальным взглядом. Опухшими, воспалённо-красными глазами. Разглядывает открыто, не стесняясь и не таясь. С претензией смотрит. Медленно, будто ощупывает. Куда деваться-то? Ежусь внутренне, внешне пытаюсь оставаться спокойной. Мне кажется, если дам слабину — хуже будет.

— Чего остановилась, а? — провокационно дергает уголком обветренных сухих губ, — Ты уже баба взрослая, Манечка. Почти восемнадцать.

— Семнадцать ещё, — хватаюсь за спасительную цифру.

— Через две недели восемнадцать, — настаивает он, — и уже по закону можно.

— Без согласия хоть в семнадцать, хоть в сорок, Гера, — обрубываю. Но голоса своего не узнаю. Сел от нервного напряжения.

— Это в городе, Мань, а мы в деревне. Тут на бабу замаранную знаешь, как посмотрят, если рот откроешь? На всё село слава будет! А я и замуж тебя возьму. Добродетель! — он криво улыбается, а я морщусь. Открыто. Не могу сдержаться.

Плевать мне на болтовню, на слухи. Нашу семью и так десятой дорогой обходят. Понятно почему. И меня жалеют.

Дверь хлопает, я опасливо оглядываюсь, но завидев тёть Нюру, расслабляюсь.

— Герочка, встал уже? Чего в такую рань? — она останавливается в дверях, — Сколько ещё возиться будешь? Люди на кухню собираются! — рявкает, обращаясь ко мне.

— Сейчас всё сделаю, — вздыхаю я. Лучше не спорить. Не о чем спорить. Уехать бы. Только за эту мысль и держусь.

— Чаю бы человеку предложила! Господи, что с тебя вырастет?! — качает головой и, протиснувшись к тумбе, ставит на плиту злосчастный чайник.

Знали бы родители, как я сейчас живу…