Глава 4

Сердце ухает куда-то в пятки.

“Фура задела” - эти слова словно лезвием меня полоснули.

Подбегаю на негнущихся ногах к лифту.

- Вы где, Ген? - выдаю спустя несколько секунд, но получается совсем бессвязно. - В какой больнице?

- В Семашко, - выдавливает из себя. Слышу по голосу, что он там корчится от боли. - Короче, приезжай, Ань…

- Стой! Не клади трубку! Скажи, что с дочкой? - выпаливаю, как из пулемёта. Знаю, он огорчится, что не спрашиваю о его состоянии, но всё, о чём могу сейчас думать - это моя Ника.

Захожу в лифт, не прощаясь с опешившим Вильцевым и его невестой.

Гена молчит.

Секунда… Две…

- Ген? Ген, ты меня слышишь? - кричу в трубку. Отрываю аппарат от уха - связь не прервана, но плохой сигнал. Совсем нет звука.

Пока кабина достигает первого этажа, мне кажется, я поседею от страха за дочь.

Перезваниваю.

Абонент недоступен.

Чёрт!

Тыкаю по кнопкам - пальцы, словно брёвна. Трясутся и не гнутся.

Вызываю такси и выбегаю на мороз - ждать проклятые двенадцать минут до его прибытия.

Не перестаю набирать Гену на протяжении всей поездки. Меня чуть не колотит от страха и неизвестности. Ещё водитель оказался болтливым. Не переставая трындит про пробки и описывает подробности ремонта дороги на Кутузовском.

- Послушайте, у меня дочь в аварию попала! Можно просто помолчать? - рявкаю на него.

Нервы, как натянутые ниточки. Ещё чуть-чуть и порвутся.

Таксист затыкается, но перед этим считает необходимым добавить:

- Соболезную. Да, гололёд. Тоже видел час назад фуру и серый BMW под ней. В лепёху просто.

Стараюсь унять дрожь в руках, а всю оставшуюся дорогу у меня в мыслях теперь крутятся его слова “в лепёху”. Понимаю, что серых BMW в Москве тысячи, но гадкое предчувствие всё равно не отпускает.

Врываюсь в приемное отделение... вихрем.

Хватаю первую попавшуюся медсестру и начинаю на эмоциях:

- Девушка! К вам мою дочку привезли! После аварии! Где-то час назад. Терехова Вероника. Где она? Что с ней?

Слёзы градом текут, пока произношу всё это. Как же страшно. И холодно отчего-то.

- Присядьте. Сейчас позову доктора, - и уходит.

Через какое-то время передо мной появляется человек в белом халате, судя по бейджику – врач.

- Здравствуйте! Кем вы приходитесь девочке? - пристально смотрит на меня.

- Мамой! - практически выкрикиваю.

Пытаюсь найти в сумочке паспорт, но руки не слушаются.

“Блин!” - крутится на периферии сознания: “Я ж ведь еще там виолончель забыла”

Минус куча денег и маленький трофей для Вильцева. Впрочем, какая сейчас разница?!

- А возраст? - как будто подсказывает врач.

- Пять! Пять лет!

Фыркает.

Вздергиваю голову. Такая реакция от медика кажется мне сейчас максимально неподходящей. Волна раздражения поднимается до горла.

- Да как…

Взглядом указывает на герб больницы, укрепленный на стене.

- Взрослый стационар, - поясняет медик. - У нас нет никого младше восемнадцати лет.

Эта информация как будто почву из-под ног выбивает.

- А где… она? - шепчу похолодевшими губами.

- Вам должны были сообщить.

- Кто? - выдыхаю.

- Экстренные службы, - отводит взгляд. - В зависимости от состояния. Скорая или…

Мне не надо чтобы он договаривал.

Теперь я уверена: у меня еще точно никогда не было худшего предновогоднего концерта.

Мозг говорит, что вроде бы самое время плакать, но у меня только губы трясутся. Слов нет.

- А З-зеленцов… Геннадий? - смотрю на врача.

И тут его кажется пронимает мое состояние.

Медик прочищает горло, потом оборачивается.

- Вообще-то мы не даем сведения не родственникам.

Задерживаю дыхание. Да как ты так в точку-то попал? Ах да, вероятно увидел то, что на моем пальце нет обручального кольца.

Смущенно натягиваю перчатку. Хотя в приемном тепло. Какой смысл? Сейчас я выгляжу странно, зажившая пальто под мышкой, одетая в длинное расшитое блестками, вечернее платье и с меховой перчаткой на правой руке.

- Но… - продолжает врач. - Позвоните в диспетчерскую службу, все то же самое услышите.

Он плюхается за компьютер и, подслеповато щурясь, вглядывается в монитор.

- Да, Зеленцов-то как раз у нас есть. Кхм… - замирает, прикусывает губу.

Маска у него натянута на подбородок, поэтому ничего не скрывает мимику.

Замечаю на его усталом лице, носящем следы, видимо, тяжелого предпраздничного дежурства, сочувствие.

- Он в данный момент на операции, - наконец сообщает мне доктор до того, как я успеваю испугаться, что Гена уже мертв.

- Я дам вам номер, по которому можно связаться с нашими врачами. Они сообщат, когда вы сможете повидать его. Скорей всего это можно будет сделать завтра. Еще наркоз, реанимация.

Врач что-то быстро чиркает на листе, и я дрожащими пальцами принимаю бумажку.

Вздрагиваю и разворачиваюсь.

Наркоз. Реанимация.

Еще этим утром у меня была семья и я была счастлива. Теперь ничего уже нет.

Выхожу на улицу, засовываю ладони в карманы. Хочется орать так, чтобы рухнула эта долбаная больница.

Выть от бессилия.

Геннадий где-то там на операции. Ему скорей всего уже дали наркоз. Бригада скорой, которая привезла его сюда и, возможно, последними видела мою девочку, уже умчалась по новым вызовам. Это я успела выяснить у сердобольной медсестры приемного, которая втолковывала мне, что лучший способ найти дочку - звонить в МЧС.

Еще есть вариант вернуться на место происшествия.

“Но захотите ли вы это видеть?” - заглянув мне в глаза, спросила медсестра.

Я хочу орать!

И плакать!

И биться о стену!

В этой больнице, в месте, где, вроде как, принято помогать тем, кому плохо, тем, кто попал в беду, никто не может помочь мне.

В МЧС бормочут что-то невразумительное: обзванивайте стационары.

Как можно не знать, куда делся один маленький ребенок?!

А если она… если она куда-то ушла?

Испугалась. Убежала.

От этой картины мое сердце еще сильнее обливается кровью. Моя маленькая девочка в огромном мегаполисе ночью. Одна.

Холодные, мерцающие огни предновогодних гирлянд, сотни безразличных прохожих, спешащих по делам и моя крошка, которая не знает, у кого попросить помощи, которая плачет одна.

Закусываю ноготь.

Сейчас я натурально вою и даю волю слезам.

И никто в целом мире мне не поможет.

Происходит почти то же, что было и тогда…

В кармане пиликает сотовый.

Надя. Подруга, которая нас с Геннадием и свела.

Подношу аппарат к уху и все, на что меня хватает это разреветься в трубку в ответ на ее слова:

- Слух, Ань, а Генка-то… он не на корпоративе? Не загулял, м? А то с обеда звоню и молчит сотовый…

Подруга прерывается, слыша мои рыдания.

- Бросил тебя что ли накануне Нового Года? Вот же гад!

- В больнице! - наконец, выдавливаю из себя слова, размазывая перчаткой по лицу слезы. - В реанимации! Ника пропала-а-а-а!

Надя выслушивает. Потом говорит быстро и деловито.

Вообще-то она продюсер, но куда более успешный, чем Генка. За пару последних лет рванула к верхам и даже предлагала мне перейти к ней, обещала туры по разным странам, но отступила, когда Геннадий красиво подарил мне кольцо на нашей общей посиделке.

И даже вроде одобрила этот наш дуэт.

Сейчас Надя надиктовывает мне план действий, а у меня такое чувство, что земля под ногами перестала двигаться. Наконец кто-то умный и привыкший работать в полнейшем - как она это называет кабздеце - человек взял все на себя.

Сегодня мне нужен именно флагман. Тот, кто скажет: “делай так и так, получится это”.

Я уже почти ни на что не способна сама.

Выдыхаю, дослушав.

Меня почти перестает потряхивать, когда Надя спрашивает:

- Поняла?

- Угу.

- Молодцом! - звучит бодрый голос подруги. - Ань, понимаю, как тебе сейчас, но давай сопли в кулак. Надо действовать. Я дерну знакомых журналюг. Понимаешь, такую аварию точно кто-то должен был видеть. Поднимут соцсети. Ну и ты не отставай.

- Ага.

- Твой соцсеть в том числе – наша палочка-выручалочка. Вот у тебя восемьдесят тысяч подписчиков.

- Семьдесят девять.

- О, вечно ты себя принижаешь! - бурчит Надя. - Даже сейчас. Короче, среди них точно найдутся люди из органов или покруче. Они твои фанаты, Ань, они грудью за тебя.

И я, не раздумывая, записываю сториз о том, как потеряла в Москве ребенка, а мой без пяти минут муж находится в операционной без сознания. У меня за спиной – сияющая новогодними украшениями больница. Слезы на глазах.

Опускаю телефон и замираю.

Облачко пара срывается с губ.

Сотовый почти тут же начинает вибрировать. Куча откликов в директ.

Мне как-то неудобно и странно. Червячок сомнения ворочается внутри. Я ведь дала себе слово никогда не говорить о Веронике публично. Я попыталась её скрывать, но Надя убедила - речь идет о жизни дочери, какое в этой ситуации может быть стеснение?

Они не знают моей истории с отцом Вероники.

Хватило того, что Вильцев как-то вышел на мой аккаунт. Наверно через невесту.

Я сразу же его заблокировала. Перевела свой профиль в закрытый, хоть Гена и ворчал.

В директе одни слова сочувствия.

Кусаю губы.

Мне неудобно каждую секунду, когда я получаю новый отклик. Потому что почти каждый третий пишет: “Так у вас есть дочь?”

Черт бы вас…

Я нарушила свое главное правило и чувствую себя так, что несмотря на то, что пыталась помочь Веронике, втянула нас обеих в чудовищную воронку, напоминающую торнадо.

И даже уйти никуда не могу, сбежать, исчезнуть.

Надя приказала: “Жди там. Подхвачу”

Чертовы они все-таки с Геной продюсеры.

Как курицы-наседки. Родители, которых особенно не просишь в твою жизнь влезать.

Хожу кругами, пока снег охапками оседает мне на плечи, и злюсь. Не знаю на кого. Снова ли на то, что именно Вильцев стал моей первой любовью и отцом дочери? На то ли, что я такая податливая дура и уже дважды не послушалась своего предчувствия? Или на то, что опять даю другим решать за себя?

Я, как запертая в клетку тигрица. Энергия есть – выхода нет.

Поступает звонок.

И я машинально прикладываю трубку к уху.

- Ты где, На…

Слова замирают на губах, потому что я слышу его баритон. Голос, от которого по спине мурашки и разом липкий пот.

- Не вздумай класть трубку, Ань, если тебе действительно нужна помощь.

Вильцев.

Пальцы холодеют.