3

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Анна скользнула взглядом по каменному подоконнику, на который падали лучи заходящего солнца.

Кроваво-алые пятна в её воображении оживали и становились воинами, ранеными в бою.

Ранена была и сама Анна.

Возможно смертельно, пусть и не физически. Но кто сказал, что душевные раны не болят и не приносят мучения?

Слова матери и прощание с ней вспороли и без того израненную душу девушки. И вот теперь, когда она осталась одна, в безмолвной тишине своей кельи, Анна в полной мере ощутила всю глубину, весь масштаб боли от случившегося.

Все чувства, что она прежде сдерживала, вылились наружу.

Анна всхлипнула – жалобно, протяжно, и горячие ручейки слез побежали по её щекам.

В попытках успокоиться, она сомкнула веки. Те задрожали, задрожали и девичьи плечи.

Больно!

Как же больно ей было сейчас!

Анна задыхалась от боли, от острого чувства отверженности и одиночества.

Видит Бог – она была благодарна, была бы в коей-то мере счастлива, если бы всё осталось как прежде.

Редкие встречи с матерью, пусть раз в два-три года, поддерживали в ней чувство любви и собственной нужности.

Она, как и прежде, жила бы от встречи к встрече с матерью.

Но теперь…

Мир утратил прежние яркие краски.

Даже само её существование – здесь, в монастыре, да и во всем мире, теперь казалось Анне бессмысленным.

Для чего жить, если ты не нужна даже собственной матери?

Дверь позади со скрипом открылась, послышались тяжелые шаги. Даже не оборачиваясь, Анна знала кому те принадлежали.

Аббатисе.

Сколько раз та – за все эти годы – приходила проведать её! Не счесть!

- Ты плакала? – раздался приглушенный голос настоятельницы.

Это был скорее даже не вопрос, а утверждение.

- Я почти закончила плакать, ваше высокопреподобие, - стирая ладонями слезы со своего лица, тихо ответила Анна.

- Плакать иногда нужно, - становясь сбоку от неё, произнесла аббатиса, - ведь слезы дают нам знать, что наши сердца не ожесточились. Это особенно ценно в столь жестоком мире, в коем мы живем.

Анна не нашлась что сказать. Она была удивлена словам настоятельницы и восприняла их как поддержку, в которой так отчаянно нуждалась.

- Тебе нужно принять случившееся и успокоиться, - продолжала аббатиса.

Она, скосив глаз, посмотрела на лицо девушки.

Оно было распухшим от недавно пролитых слез.

- Я постараюсь, - заметив на себе взгляд настоятельницы, тихо пообещала Анна.

- Возможно, на это уйдет время, дитя. Молись и проси Бога дать тебе сил и стойкости.

Аббатиса повернулась к девушке всем корпусом и смерила ту оценивающим взглядом.

Не нужно было обладать особой проницательностью, чтобы заметить, что она была сломлена.

Всё в ней выдавало это – опущенные плечи и голова, потухший, безжизненный взгляд.

Погасла та искра, что прежде отражалась в глазах Анны!

Теперь аббатиса затревожилась куда больше.

Пусть говорили про неё, что она старая, холодная скала, умеющая лишь командовать и наказывать, но и в её груди пока что билось сердце!

Настоятельница покровительственно опустила ладони на плечи Анны.

- Ты не должна отчаиваться, дитя! Ибо отчаяние – двери для дьявола! – выдохнула женщина, глядя в лицо девушки.

Та покачнулась. Печальная, мученическая улыбка пробежалась по её побелевшим губам:

- Разве не поэтому я здесь? Я ведь слышала, как каждый раз шепчутся монашки, глядя на меня, как моя мать не единожды говорила с вами о том, что я проклята и для всех – служанка дьявола, и потому я не могу быть рядом с ней. Все эти годы я мучилась одним вопросом – зачем тогда Господь создал меня такую, проклятую? Зачем мне жить, для чего?

Последние слова прозвучали гораздо громче, чем того хотела бы Анна. Прежде она не позволяла повышать голос не то что на аббатису, на кого-либо!

Испытывая смятение, девушка пробормотала слова извинения и опустила взор.

Настоятельница не убрала своих рук. Напротив, лишь сильнее сжала плечи Анны.

Аббатиса услышала вопрос, который уже давно созревал. Она знала – наступит день, и воспитанница задаст его.

Впервые за все эти годы Анна осмелилась сказать то, что хранила в себе.

Боль и отчаяние сделали её куда более смелой, чем та была на самом деле. Настоятельница понимала это и потому не стала укорять девушку в грубости.

Да и не грубость это была вовсе, а крик о помощи.

И она, как верующий человек, должна была помочь ей.

- Дитя, в твоем существовании есть великий умысел Божий, - тщательно подбирая каждое слово, отвечала аббатиса.

- В том, чтобы напоминать людям, как выглядит плод греховной любви? – повторяя когда-то услышанные слова, прошептала Анна.

- Нет, разумеется нет! - призывая на помощь всю свою мудрость, с жаром произнесла настоятельница. - Мы обе знаем, что у тебя есть дар врачевания. Ни одна из монахинь не обладает такими знаниями и чутьем, как ты, ни одна из них не способна так понимать причину болезни. То, что ты умеешь помогать другим – великая Милость Господня, и знак того, что Он любит тебя, Анна!

- Так отчего же меня не полюбила моя мать? – чувствуя, что вот-вот снова расплачется, с отчаянием выдохнула Анна.

- Она любит тебя, просто собственная боль и слабость мешают ей понять, как сильна её любовь к тебе, - аббатиса грустно улыбнулась, и за грустной улыбкой скрывалась надежда, что её слова соответствуют действительности, - люди – слабые существа, им свойственно проявлять малодушие и трусость, к тому же людские сплетни бывают столь жестоки, что способны сломить даже сильнейшего. А твоя мать – всего лишь слабая женщина. Но даже она, будучи слабой, сумела сделать так, что ты осталась жива. Жизнь, какой бы сложной она не была, дар. А жизнь, к тому же проведенная не бессмысленно, в служении и помощи ближнему, редкостный дар, который однажды будет щедро вознагражден Создателем.

Аббатиса оборвала свою речь на короткий миг.

Руки её взметнулись вверх и ласково коснулись мокрых щек Анны.

Та, не скрывая своего удивления – потому как впервые настоятельница проявляла себя столь ласково – моргнула.

- Не верю, что Господь считает тебя проклятой и не достойной счастья, - не сводя взгляда с воспитанницы сообщила аббатиса.

Её ладонь осторожно погладила девичью щеку:

- Верю, что тебя ждет более счастливая судьба, чем ты могла себе представить себе прежде.