Слова, которые убивают

Глава 3: Слова, которые убивают

Солен

Мне никогда не следовало возвращаться. Это единственная мысль, которая зацикленно крутится в голове, пока я закрываю за собой дверь квартиры, прижимая к груди бабушкину шкатулку, словно щит. Мать пыталась меня удержать, заставить пообещать подождать, подумать, не действовать под влиянием гнева. Но гнев это все, что у меня осталось. Гнев мой кислород, мое топливо, моя единственная причина продолжать идти вперед.

Я бреду по улицам Парижа, не зная, куда иду. Ноги несут меня механически, шаг за шагом, по забитым тротуарам этого предвечернего часа. Прохожие толкают меня, извиняются, бросают раздраженные взгляды. Я их не вижу. Я вижу только кадры, проносящиеся в голове, словно заевший фильм ужасов: тела Кевина и Лоры, сплетенные воедино, их влажная кожа, их прерывистое дыхание, их рты, которые искали друг друга, находили друг друга и пожирали друг друга.

Я останавливаюсь перед кафе нашим кафе, куда мы с Кевином ходили каждое субботнее утро, чтобы выпить горячего шоколада и съесть круассаны, наблюдая за прохожими. Терраса заполнена, как обычно. В основном пары. Пары, которые держатся за руки, смеются, целуются, не зная, что любовь может умереть в долю секунды, что один единственный взгляд может превратить пять лет счастья в пепел.

Я толкаю дверь. Звенит колокольчик. Хозяин узнает меня, пытается улыбнуться, но, увидев мое лицо, тут же гасит улыбку.

— Мадам Солен... У вас что-то случилось?

Я не отвечаю. Я иду к нашему столику в углу у окна. Он свободен. Он всегда свободен по субботам, будто сама судьба резервирует его для нас. Я сажусь на красную банкетку из кожзаменителя, ставлю перед собой шкатулку и заказываю коньяк. Хозяин приподнимает бровь он никогда не видел, чтобы я пила что-то, кроме горячего шоколада, но ничего не говорит. Он приносит бокал, осторожно ставит его на стол и молча уходит.

Я делаю глоток. Алкоголь обжигает горло, согревает грудь. Я не ела со завтрака, мои руки все еще дрожат, но жжение коньяка это желанная боль, боль, которую я могу контролировать.

Колокольчик на двери снова звенит. Я не поднимаю глаз. Я смотрю на бокал, на янтарную жидкость, на блики света на хрустале. Слышны шаги. Кто-то останавливается перед моим столиком.

— Я знала, что найду тебя здесь.

Этот голос. Этот голос, который я знала всю жизнь, который баюкал меня в детстве, утешал в подростковых горестях, который произносил тост на моей свадьбе пять лет назад. Голос, от которого теперь меня тошнит.

Я поднимаю глаза. Передо мной стоит Лора: бежевое пальто на плечах, волосы собраны в хвост, на лице выражение побитой собаки. Она выглядит уставшей. Почти так же, как я. Почти. Под глазами размазалась тушь, губы бледные, щеки впалые. Женщина, которую я застала в своей постели всего несколько часов назад, стала неузнаваемой.

— Что тебе нужно?

Мой голос ледяной. Тон, которого я в себе не знала. Тон прокурора, судьи, палача. Лора вздрагивает. Она садится напротив меня без приглашения, кладет сумку на стол и сцепляет руки, как школьница, пойманная на провинности.

— Я хочу объясниться. Я хочу, чтобы ты поняла.

У меня вырывается нервный смех. Безрадостный смех, заставляющий посетителей соседних столиков оборачиваться.

— Понять? Что именно, Лора? Что ты переспала с моим мужем? Что ты разрушила мой брак в годовщину нашей свадьбы? Что ты месяцами, а может, и годами за моей спиной строила заговоры?

Она опускает голову. Пальцы судорожно сжимают край стола.

— Это не было спланировано. Клянусь тебе.

— Не смей клясться. У тебя нет на это права.

Хозяин нерешительно подходит. Лора заказывает кофе. Я качаю головой резкий жест, означающий «нет»: никакого кофе, никакой нормальности, никаких вежливых бесед за чашкой горячего напитка, будто мы все еще две любящие друг друга кузины. Хозяин уходит, радуясь, что ему не пришлось разбираться в ситуации.

—Солен, послушай меня. Пожалуйста. Всего одну минуту. Потом я уйду, и ты больше никогда меня не увидишь, если ты этого хочешь.

Я смотрю на нее. По-настоящему смотрю на нее впервые с того момента, как толкнула дверь спальни. Ей тридцать два, она на три года младше меня. Она всегда была самой красивой, самой стройной, самой веселой; той, кто приковывал к себе все взгляды на семейных встречах; той, на кого мужчины смотрели жадными глазами; той, что танцевала босиком на столах на свадьбах. Всю жизнь я восхищалась ею, немного завидовала ей, но прежде всего любила. А сегодня я вижу перед собой только чужака.

— Одну минуту. Ни секундой больше.

Она делает глубокий вдох. Ее глаза затуманиваются слезами. Настоящие это слезы или игра я не знаю. Я больше не умею отличать.

— Я не хотела влюбляться в него. Клянусь тебе. Сначала это было просто... игрой. Невинным флиртом. Мы пересекались, улыбались друг другу, время от времени переписывались. Ничего плохого. Ничего серьезного.

— Ничего плохого? Ты тайно строчила сообщения моему мужу и считаешь, что это не плохо?

— Я знаю, что это неправильно. Знаю. Но Кевин не был счастлив, Солен. Он сам мне это говорил. Он рассказывал мне всё. Говорил о тебе, о вашей паре, о ваших ссорах, о вашем молчании. Говорил, что чувствует себя одиноким, что у тебя он словно перестал существовать, что ты думаешь только о карьере, о своих делах, о работе.

Каждое слово как лезвие. Каждая фраза — как удар ножом. Кевин не был счастлив. Он чувствовал себя одиноким. Он не выносил моей карьеры, моих амбиций, моих успехов. Он не выносил, что я зарабатываю больше него, что я возвращаюсь поздно вечером, что я слишком устаю для секса, что я засыпаю на диване перед фильмом, который выбрал он. Он просто не выносил самого себя, и в Лоре он нашел сочувствующее ухо, льстивое зеркало, убежище от реальности нашего брака.

— А ты его слушала. Утешала. Поддерживала. Ты залезла к нему в объятия, прикидываясь сиделкой.

Лора не отрицает. Она медленно кивает, не поднимая глаз.

— Я влюбилась. По-настоящему. Это не была мимолетная интрижка, не была капризом или местью. Я люблю его. Люблю так, как никогда никого не любила. И он тоже меня любит. Иначе он бы не попросил развода. Иначе он бы не выбрал меня.

Развод. Это слово падает между нами, как камень в пруд. Круги расходятся, задевая всё, переворачивая всё. Развод. Кевин не изменил мне в момент слабости, одиноким вечером, совершив ошибку, о которой мог бы пожалеть. Кевин спланировал свой уход. Кевин подготовил документы. Кевин уже перевернул страницу еще до того, как я узнала, что книга существует.

— Ты победила, Лора. Можешь быть довольна. У тебя мой муж, у тебя моя квартира, у тебя моя жизнь. Скоро у тебя будет и мое имя на почтовом ящике.

Она наконец поднимает глаза. Они полны слез.

— Я не хотела причинять тебе боль. Я не хотела, чтобы всё так вышло. Я хотела бы, чтобы ты узнала иначе, чтобы ты поняла, чтобы приняла. Я хотела бы, чтобы мы остались подругами, кузинами, чтобы мы остались...

— Чтобы мы остались кем? Счастливой большой семьей? Ты с моим мужем, я сама по себе, и все обнимаются на Рождество вокруг индейки с каштанами?

— А почему нет? Почему бы нам не попробовать?

Я смотрю на нее с недоверием, граничащим с восхищением. Она серьезно. Она действительно серьезно. Она верит, что это возможно. Она верит, что я приму это, прощу, переверну страницу и продолжу приходить на семейные встречи как ни в чем не бывало, пока она будет под руку с моим бывшим мужем — улыбающаяся, торжествующая, счастливая.

— Ты сумасшедшая. Совершенно сумасшедшая.

— Я влюблена. Это разные вещи.

— Для меня это одно и то же.

Я встаю. Беру бабушкину шкатулку и снова прижимаю ее к груди. Лора смотрит на шкатулку с проблеском интереса в глазах.

— Что это за шкатулка? Я никогда ее не видела.

— Тебя это не касается. Больше ничего тебя не касается.

Я бросаю на стол купюру — за коньяк, за ее недопитый кофе, за время, потраченное на этой банкетке на прослушивание ее жалких оправданий. Я иду к двери. Лора тоже вскакивает, догоняет меня и кладет руку мне на плечо. Я отстраняюсь так, будто она меня обожгла.

— Солен, подожди. Есть еще кое-что. То, что я должна тебе сказать. То, чего Кевин еще не знает.

Я останавливаюсь. Вопреки себе. Вопреки ненависти, гневу, боли. Что-то в ее голосе — спешка, страх или, возможно, правда — заставляет меня обернуться.

— Что?

Она медлит. Оглядывается по сторонам, будто стены кафе могут нас подслушать, будто посетители могут всё понять, будто весь мир замер в ожидании нашего разговора.

— Я беременна.

Земля уходит у меня из-под ног. Шум кафе, разговоры, звон чашек — всё отдаляется, затихает, будто я внезапно оказалась в банке, отрезанная от мира, изолированная в пузыре тишины. Беременна. Лора беременна. От Кевина. От ребенка, которого я не смогла ему подарить, ребенка, которого мы пытались зачать месяцами, ребенка, который не приходил и, возможно, не придет никогда. Она забеременела за несколько месяцев их тайной связи, в моей постели, пока я работала, пока готовила ужины, пока ждала мужа, глядя сериалы по телевизору.

— Беременна.

Мой голос пустой. Безжизненный. Без эмоций. Констатация факта. Приговор.

— Да. Я только что узнала. Я не хотела, чтобы ты узнала от кого-то другого. Я хотела сказать тебе сама.

— Зачем? Чтобы сделать мне еще больнее? Чтобы вонзить нож еще глубже?

— Нет. Чтобы быть честной. Чтобы хоть раз в жизни быть честной с тобой.

Ирония настолько велика, что мне хочется рассмеяться. Честность. Она говорит о честности после месяцев лжи, предательства и подлости. Она говорит о честности, сообщая, что носит ребенка моего мужа, словно это подарок, словно это доказательство ее доброй воли.

— Оставь свою честность при себе, Лора. Она тебе понадобится, когда Кевин сделает с тобой то же самое, что сделал со мной. Потому что знаешь что? Мужчина, который изменяет жене в день годовщины свадьбы, мужчина, который за ее спиной готовит документы на развод, мужчина, который месяцами лжет тебе, глядя прямо в глаза, такой человек никогда не изменится. Он изменит и тебе. Может, не сегодня, может, не завтра, но однажды. И в тот день ты вспомнишь этот разговор. Вспомнишь то, что ты натворила. И тогда ты поймешь.

Она бледнеет. Ее губы дрожат. Она хочет что-то ответить, но не может выдавить ни звука. Я не даю ей времени. Я толкаю дверь кафе, колокольчик звенит в последний раз, и я исчезаю в толпе Парижа с разбитым сердцем и жаждой мести на кончиках пальцев.