Глава 2. Когда сердце перестаёт болеть

Мой палец дрогнул.

Экран мгновенно погас.

Я резко обернулась.

Лука стоял в дверях кухни с полотенцем на плече и смотрел прямо на телефон у меня в руке.

— Клара…

Его голос стал ниже.

Пока ещё не злой.

Но уже опасно близкий к этому.

— Почему у тебя мой телефон?

Я спокойно протянула его обратно.

— Он всё время вибрировал. Похоже, что-то срочное. Ты включил воду, вот я и взяла.

Лука забрал телефон, мельком посмотрел на чёрный экран, потом снова на меня.

Изучал.

Лука Маркетти вырос среди людей, которые лгали профессионально. Он чувствовал фальшь так же легко, как другие чувствуют запах дождя перед грозой.

Но экран уже был заблокирован.

Всё, что я увидела, снова оказалось спрятано за стеклом.

Подозрение в его взгляде слегка померкло.

Не исчезло.

Просто было аккуратно убрано куда-то вглубь памяти.

— Я в душ, — коротко сказал он и ушёл по коридору.

Через секунду щёлкнула дверь ванной.

В трубах зашумела вода.

Я сидела на краю кровати и изо всех сил прижимала ладони к коленям, пытаясь остановить дрожь.

Сердце билось так высоко в горле, что во рту ощущался металлический привкус крови.

Через несколько минут шум воды стих.

Лука вышел из ванной с полотенцем, низко повязанным на бёдрах. От его кожи поднимался горячий пар, капли воды медленно стекали по груди и животу.

Он сел рядом.

Слишком близко.

Я чувствовала тепло его тела даже через ткань собственной одежды.

Его ладонь легла мне на бедро.

— Давно у нас не было времени друг для друга, — тихо произнёс он.

Большой палец лениво очертил круг чуть выше моего колена.

— Иди ко мне.

Этот голос…

Низкий. Медленный. Почти ленивый.

Голос, который принадлежал только этой спальне.

Только этой постели.

Раньше от него у меня подкашивались ноги.

Ещё полгода назад — да что там, даже пару месяцев назад — я бы без раздумий придвинулась к нему сама. Позволила бы его пальцам забраться под футболку, позволила бы губам коснуться кожи под ухом — того самого места, с которого он всегда начинал.

Лука прекрасно знал, что делает со мной этот голос.

Всегда знал.

Но сейчас перед глазами стояли только фотографии.

Его рука на талии Сиенны.

Её голова у него на плече.

Эта улыбка.

Та самая.

Близкая.

Настоящая.

Меня внезапно затошнило.

Он так же касался её?

Все те праздники, когда я сидела одна в пустой квартире, — она была здесь? В его постели? Слышала этот голос? Чувствовала тепло его кожи?

Я резко отодвинулась раньше, чем его ладонь поднялась выше.

Лука замер.

— Что случилось?

— Устала.

Я быстро встала и подошла к комоду. Налила себе воды из графина.

Ледяная вода обожгла горло и немного приглушила тошноту.

— Тяжёлый день.

Он всё ещё сидел на кровати и смотрел на меня с выражением, которое я не сразу смогла понять.

Не обида.

Лука Маркетти не умел обижаться.

Скорее растерянность человека, который нажал на привычный выключатель — и вдруг обнаружил пустую стену.

Я не поворачивалась к нему.

Смотрела в окно на ночной Манхэттен.

Тысячи освещённых окон.

Тысячи семей, готовящихся к завтрашнему празднику.

— Лука…

Мой голос звучал удивительно спокойно.

— Чисто hypothetically… если бы кто-то «чужой» всё-таки появился на ужине Маркетти, что бы произошло?

За спиной повисла пауза.

Потом тихо скрипнула кровать — он сменил позу.

— Ты и сама знаешь.

Его голос стал прохладнее.

— Мой отец не устанавливает правила ради красоты. Если кто-то нарушает порядок, его наказывают при всей семье. Энцо Маркетти не любит, когда его проверяют на прочность. Даже я этого не делаю.

— И как именно наказывают?

Он помолчал.

— Зависит от его настроения. В лучшем случае тебя публично унизят. Оставят стоять, пока остальные сидят за столом. Или посадят возле кухни вместе с прислугой.

Пауза.

— В худшем — тебя лишат имени.

Я медленно обернулась.

Лука смотрел на меня спокойно, почти устало.

— Тебя вычёркивают из семьи. Из бизнеса. Из всех связей и защиты. За одну ночь ты превращаешься в никого.

Снова тишина.

Тяжёлая.

— Поэтому я никогда не настаивал, Клара. Дело не в том, что я не хотел брать тебя с собой. Просто цена слишком высокая.

Цена слишком высокая.

Я так сильно сжала стакан, что побелели пальцы.

— Понятно, — тихо сказала я. — Думаю, сегодня я посплю в гостевой спальне. Мне хочется тишины.

Он колебался.

Я чувствовала это даже спиной.

Но он не попытался меня остановить.

Не подошёл.

Не обнял.

Не сказал «останься».

Он просто позволил мне уйти.

Я лежала с открытыми глазами до самого рассвета.

Потолок медленно серел в предутреннем свете, а в голове одна за другой прокручивались последние семь лет моей жизни.

Первое Рождество после свадьбы.

Я сидела одна в этой квартире с курицей из супермаркета и дешёвым вином, смотрела «Эта прекрасная жизнь» без звука и слушала далёкие фейерверки за окном.

В одиннадцать вечера позвонил Лука.

«Тут сумасшедший дом, малыш. Дяди опять спорят. Завтра всё тебе компенсирую».

Я тогда сказала, что понимаю.

И правда понимала.

На второй год я приготовила тирамису по рецепту его матери и отправила в поместье Маркетти с курьером.

До Луки десерт так и не дошёл.

Позже он сказал, что прислуга, наверное, потеряла коробку.

И ещё похвалил меня за старание.

А я… я тогда извинилась за доставленные неудобства.

Год за годом.

Одни и те же оправдания.

Один и тот же мягкий голос.

И одна и та же женщина в пустой квартире, убеждающая себя, что терпение — это форма любви.

Теперь я наконец поняла правду.

Терпение было всего лишь другой формой слепоты.

С первыми лучами солнца я услышала, как открылась дверь хозяйской спальни.

Лука двигался по квартире тихо и точно, как солдат.

Душ.

Одежда.

Парфюм.

Даже через закрытую дверь я почувствовала знакомый аромат.

Tom Ford.

Тот самый, который он использовал только тогда, когда ехал туда, что для него действительно важно.

Ко мне он не зашёл.

Не постучал.

Через несколько минут хлопнула входная дверь.

Его шаги растворились в коридоре.

Я была одета и уже спускалась в паркинг меньше чем через три минуты.

Чёрная Maserati выехала на главную улицу.

Я держалась позади — через три машины.

Моя Honda была именно такой, какой и должна быть машина жены Маркетти:

незаметной,

скучной,

невидимой.

Лука не поехал в сторону поместья отца.

Вместо этого он свернул на восток — к прибрежным башням из стекла и бетона.

Машина остановилась возле элитного жилого комплекса с огромным стеклянным лобби и швейцаром в сером пальто.

Лука остался за рулём.

Прошло две минуты.

А потом появилась она.

Тёмные волосы.

Пальто цвета карамели.

Каблуки, стук которых слышался даже через закрытые окна.

Она двигалась не как уверенная в себе женщина.

Нет.

Так двигаются женщины, которые точно знают, что их ждут.

Сиенна Валенти открыла пассажирскую дверь и села в машину с привычной лёгкостью человека, делавшего это сотни раз.

Через лобовое стекло — с расстояния примерно в двадцать метров — я увидела, как Лука наклонился к ней.

Притянул к себе.

Она подалась навстречу без малейшей заминки.

Без неловкости.

Без паузы.

Её руки обвили его шею.

Его ладонь легла ей на затылок.

И они поцеловались так, как целуются люди, которые давно перестали считать свои поцелуи.

Мимо пробежал мужчина в спортивной форме.

На другой стороне улицы женщина катила коляску.

Город продолжал жить.

Никто не смотрел.

Никому не было дела.

А я сидела в своей Honda с выключенным двигателем и спокойно держала руки на коленях.

Я ждала ярости.

Слёз.

Того страшного, разрывающего грудь чувства, о котором пишут в книгах.

Но ничего не пришло.

Совсем ничего.

Только огромная ледяная тишина.

Такая тишина опускается на землю после пожара, когда уже сгорело всё, что могло гореть.

Наверное, именно так чувствует себя сердце, когда окончательно сдаётся.